fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Category:

Гусар, разведчик, министр — в одном лице




Мы расскажем о трех ипостасях, трех этапах биографии одной и той же личности — Николая Павловича Игнатьева, человека выдающихся способностей, солидного военного и дипломатического опыта, бурного темперамента, редкостного упорства и бесстрашия. Родился он в 1832 году в старинной дворянской семье. Его отец — Павел Николаевич Игнатьев — имел генеральский чин и занимал высокие посты на государственной службе: директор Пажеского корпуса, дежурный генерал Главного штаба, Петербургский генерал-губернатор и, наконец, в 1872–1879 годах — председатель Комитета министров. В 1877 году род Игнатьевых был удостоен графского титула.

Николай Игнатьев воспитывался в Пажеском корпусе у отца, затем окончил академию Генерального штаба, служил в гусарах. Служба в полку была короткой, но гусарская лихость и отвага остались в душе молодого офицера на всю жизнь.

В возрасте 24 лет в звании полковника Николай направлен царем в Лондон для изучения истории внешней политики «владычицы морей». И не только истории… Царь, отправляя молодого военного агента на Британские острова, дал ему личное поручение «изучать все новейшие достижения артиллерийского и инженерного дела в Англии и установить возможность их применения в России, а также привести в ясность военно-политические замыслы врагов наших в Европе и Азии»[67].


Однажды, когда в Лондоне в Британском музее был впервые выставлен на всеобщее обозрение до того строго засекреченный новейший образец патрона, Николай внешне невозмутимо, почти безразлично подошел к стенду и взял в руки этот единственный в своем роде экспонат. Группе посетителей предложили проследовать в другой зал. Николай же, как бы по ошибке, сунул патрон в карман. Не удержался гусар — соблазн был слишком велик, уж очень хотелось немедленно заполучить патрон. Служитель музея, наблюдавший за посетителями, попросил положить «предмет» на место, но Николай сделал удивленное лицо, развел руками и, сославшись на свою дипломатическую неприкосновенность, пулей вылетел из музея и скрылся в посольстве. После такой выходки ему, конечно, пришлось покинуть Лондон. В Петербурге его слегка пожурили, но в общем встретили благосклонно.

Вскоре Н.П. Игнатьев возглавил одну из российских экспедиций в Среднюю Азию с целью разведать возможность установления дипломатических и торговых отношений с Бухарой. Эмир Бухарский приветливо отнесся к российскому посланцу, и стороны довольно быстро договорились об учреждении русского торгового агентства в Бухаре, о сокращении пошлин на российские товары и предоставлении свободного плавания по Аму-Дарье российским судам. Этого было бы вполне достаточно, но только не для Николая Павловича. По собственной инициативе он добился еще одной немаловажной уступки от эмира. Он упросил его изгнать из страны ряд агентов английских спецслужб, о которых знал еще по работе в Лондоне.

Прочитав докладную записку Игнатьева, Александр II написал на полях: «Читал с большим любопытством и удовольствием. Надобно отдать справедливость генерал-майору Игнатьеву, что он действовал умно и ловко и большего достиг, чем мы могли ожидать»[68].

С не меньшим успехом в интересах России, хоть и снова весьма рискованно, действовал Николай Павлович в Китае, куда был направлен в 1860 году для установления русско-китайской границы и для содействия развитию приграничной торговли. Игнатьев прибыл в Китай в разгар англо-франко-китайской войны, когда терпевшим поражение за поражением китайцам было не до переговоров с Россией. Да и западные державы отнюдь не собирались допустить усиления русского влияния в Китае. Поэтому ни одна из воюющих сторон не проявляла ни малейшего интереса к предложениям о начале миротворческих контактов с российским представителем. Тогда, воспользовавшись разногласиями в лагере англо-французских союзников, Николай Павлович сумел установить личные «деловые» контакты и с французами, и с англичанами. Он снабжал их данными о Китае, которые получал от русской духовной миссии в Пекине, и во многом искусно способствовал усилению англо-французского соперничества. В то же время Игнатьев помогал китайцам разобраться в истинных устремлениях западных держав и тем самым заслужил их полное доверие. Поэтому когда англо-французские войска приблизились к Пекину, китайские власти обратились именно к Игнатьеву с просьбой о посредничестве в переговорах с ними. Благодаря его усилиям Пекин был спасен от разрушения и разграбления, после чего китайская сторона подписала 14 ноября 1860 г, русско-китайский договор, согласно которому определялся совместный участок границы в Приморье, в общих чертах устанавливалась граница в Центральной Азии, предоставлялись существенные привилегии для российского купечества.

После подписания Пекинского договора около ста сибирских купцов направили Н.П. Игнатьеву торжественный адрес с благодарностью за содействие успешному развитию торговых отношений с Китаем.

В 28 лет Н.П. Игнатьев становится самым молодым в России генерал-адъютантом, а год спустя — директором Азиатского департамента МИД, отвечающего за внешнеполитические операции России в Азии и на Дальнем Востоке.

Но Игнатьеву с его клокочущим от избытка энергии темпераментом этот пост, хотя и весьма почетный, был не по душе. Он, по свидетельству современников, тяготился кабинетной работой, и, когда император поздравил Николая Павловича с новым назначением, учтиво, но твердо ответил, что не желал бы долго оставаться на этом посту[69]. Он искал активной, пусть полной опасностей, но увлекательной работы. И когда канцлер А.М. Горчаков предложил ему должность посланника в Константинополе, он, не раздумывая, согласился. У него в голове уже готов был план решения извечных российских проблем с проливами: либо непосредственный их захват силой, либо установление контроля над ними. Решение этих вопросов он видел в поддержке национально-освободительных движений славянских народов, которые расшатывали и ослабляли исторического противника России — Османскую империю. Н.П. Игнатьев был уверен, что единство православных стран поднимет международный престиж России и будет способствовать отмене тягостных ограничений, введенных англо-франко-турецкой коалицией после Крымской войны. Николай Павлович свято верил в то, что историческая миссия России состояла в собирании славянских земель и ограждении их от агрессии других государств. В своих служебных записках он отмечал: «В видах ограждения будущности России я считаю необходимым, чтобы славянское знамя было исключительно принадлежностью русского царя и чтобы отнюдь не допускать усиления влияния никакой другой державы…»[70].

Николай Павлович с редким упорством и энергией взялся за выполнение своего плана. Он был прекрасно информирован о положении дел в турецком правительстве и в стране в целом, получал из архива турецкого министерства почт и телеграфов копии важнейших секретных документов и, как утверждали сослуживцы, его трудно было удивить какой-либо секретной дипломатической новостью. С помощью константинопольских христиан, сербских и греческих дипломатов Игнатьев получал секретные сведения о положении Османской империи и ее внешнеполитической деятельности. В числе агентов были и турецкие чиновники, информировавшие Игнатьева о решениях правительства.

Проблема часто состояла не в том, чтобы получить «секретный» или «особо секретный» документ турецкого правительства, а в том, как переправить его в Россию, чтобы об этом не узнала турецкая контрразведка. Поскольку каждый раз посылать личного курьера на родину было делом весьма накладным, а направлять документ или его содержание в специальных пакетах с сургучной гербовой печатью — опасно, так как такие пакеты вскрывались турками в первую очередь и запечатывались по прочтении без малейших следов вскрытия, Игнатьев решил прибегнуть к следующей рискованной затее; он стал отправлять всю свою корреспонденцию в самых обычных письмах, запечатанных в грошовые конверты, которые пролежали некоторое время вместе с селедкой и мылом. Он заставлял своего лакея писать адрес не на имя российского министра иностранных дел, а его дворника или истопника по частному адресу. И это действительно спасало его корреспонденцию от перлюстрации[71].

По свидетельству современников, Николай Павлович стал прибегать к такой уловке после курьезного случая еще во время работы в Лондоне. Однажды Игнатьев получил письмо из Петербурга с явными следами вскрытия. Он немедленно попросил экстренную встречу с английским министром иностранных дел и упрекнул его в том, что британские спецслужбы используют «черный кабинет», где тайно читают личную и служебную корреспонденцию членов русской миссии в Лондоне. Министр дал «честное слово», что в Англии нет такого учреждения, которое называлось бы «черным кабинетом». Но, будучи уличенным во лжи и припертым к стене в деле со злополучным конвертом, не нашел ничего лучшего, как заявить настырному российскому дипломату: «А что же я, по-вашему, должен был вам сказать? Неужели вы думаете, что нам не интересно знать, что вам пишет ваш министр и что вы ему доносите про нас?..»

Кстати, в России того времени существовал собственный «черный кабинет», из которого поступало много ценных сведений о переписке иностранных послов со своими правительствами. Как утверждал автор книги «Черный кабинет», бывший царский цензор С. Майский, иностранная дипломатическая корреспонденция попадала в руки российских «специалистов» практически полностью. Попадала она в «черный кабинет» и тогда, когда сдавалась на почту всего за несколько минут до отправления ее на вокзал. В коллекции российской секретной экспедиции имелся полный набор безукоризненно скопированных печатей для зарубежной переписки всех находившихся в Петербурге посольств и консульств, а также их соответствующих министерств иностранных дел. У российского «черного кабинета» имелись копии многих шифров, с помощью которых эта корреспонденция быстро прочитывалась и переводилась, но уже не в «черном кабинете», а в однотипном с ним учреждении при российском Министерстве иностранных дел, куда попадали тексты всех получаемых зарубежными посольствами шифрованных телеграмм. В некоторых случаях там оказывались и весьма секретные документы, которые отправлялись со специальными курьерами в кожаных портфелях с «хитрыми» замками. Для получения такого рода корреспонденции, утверждал бывший царский цензор, пускался в ход «презренный металл», и не было случая, чтобы золото не открывало любого замка и не давало возможности всего за несколько минут взглянуть глазом фотообъектива на содержание тщательно запечатанных вложений секретного портфеля. В этих делах все сводилось только к тому, замечал С. Майский, во сколько червонцев обойдутся российской казне все эти манипуляции.

Но вернемся к Н.П. Игнатьеву — большому энтузиасту тайных операций. Тринадцать лет проработал он в Константинополе и очень много сделал для успешного проведения в жизнь российской внешнеполитической линии. Его неисчерпаемая энергия и пытливый ум во многом способствовали тому, что вскоре после приезда в Турцию он занял видное место в дипломатическом корпусе, стал со временем его дуайеном. Игнатьев завоевал личные симпатии многих турецких министров и самого султана. Заглазно Николая Павловича называли «всесильным московским пашой» — первым после султана лицом по влиянию в турецкой столице. Очевидцы вспоминали, что когда Игнатьев выезжал на белом коне в расшитом золотом генеральском мундире на богослужение или на прием во дворец к султану, то это производило большое впечатление на местную публику. Н.П. Игнатьев считал, что представитель великой державы должен выглядеть внушительно.

Вернувшись в Россию, Игнатьев стал играть первостепенную роль в выработке новой, динамичной внешней политики России. Его политические рекомендации во многом способствовали победам России в очередной русско-турецкой войне. А Сан-Стефанский мирный договор, заключенный 19 февраля 1878 г., по мнению Н.П. Игнатьева, хотя и не полностью воздал должное России, тем не менее явился большим успехом русской дипломатии в глазах тогдашней Европы. С восторгом и ликованием встретили заключение Сан-Стефанского договора в Болгарии. В торжественном адресе, подписанном более чем 230 тысячами болгар, выражалась великая благодарность русскому народу за помощь в освобождении от пятивекового османского ига. Этот триумф полностью разделял и Николай Павлович Игнатьев.

Будучи в конце своей политической карьеры министром внутренних дел России, граф продолжал использовать методы разведки даже для решения внутриполитических проблем. Игнатьев разработал оригинальную разведывательную операцию, которую князь Петр Алексеевич Кропоткин подробно описал в своей книге «Записки революционера». По его свидетельству, Николай Павлович в целях предотвращения возможного цареубийства организовал в Женеве специальный эмигрантский печатный орган, выступавший против индивидуального террора и насилия. Цель издания — расколоть ряды заговорщиков против царя и изолировать крайне радикальные элементы. Игнатьев специально засылал в Швейцарию своих агентов, чтобы те при личных встречах с потенциальными террористами убеждали своих собеседников в необходимости отказаться от радикальных методов политической борьбы и вести ее в «легальных и допустимых рамках». Как вспоминал Кропоткин, Игнатьев даже обещал, что правительство не будет прибегать к казням террористов, что Чернышевского выпустят из тюрьмы и что будет назначена государственная комиссия для пересмотра положения всех сосланных административным путем в Сибирь, если прекратится террор. По словам Кропоткина, этот «компромисс» сработал на какое-то время[72]. Вскоре Н.П. Игнатьев отошел от активных государственных дел.

По свидетельству племянника, Алексея Алексеевича Игнатьева — генерал-лейтенанта, царского разведчика, перешедшего в 1917 году на сторону Советской власти, автора известных мемуаров «Пятьдесят лет в строю», Николай Павлович в конце жизни занялся «фантастическими» финансовыми авантюрами. Владея сорока имениями, разбросанными по всей России, он кончил жизнь полунищим. Граф Игнатьев оказался единственным членом Государственного совета, на жалованье которого наложили… арест.

Умер граф уже в нашем веке — в 1908 году.
«Очерки истории российской внешней разведки». Том 1,  Евгений Максимович Примаков, 1995г.

Tags: История
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Сержант Щепотьев

    Модель-горельеф 4-пушечного шведского бота « Эсперн »… Трофей? Нет, « изготовлена русскими умельцами в…

  • Корабельный вож

    — Весь музей осмотрели, не нашли тех флагов… Перед дежурным консультантом стояли двое матросов из Архангельска. —…

  • Первая модель

    Флаги, пушки, компасы, штурвалы — все это появилось в музее позже. Вначале были модели кораблей. Сейчас их более тысячи трехсот. В…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments