February 25th, 2021

Ташкентский вокзал



Представьте себе ташкентский вокзал — не сегодняшний, с просторной площадью и Вечным огнем у памятника погибшим комиссарам, с многоэтажными крыльями гостиницы и железнодорожного почтамта, — нет, ташкентский вокзал поздней осенью 1941 года.

Тесный, мощенный булыжником пятачок, со всех сторон зажатый приземистыми постройками, отгороженный от перрона частоколом толстых железных прутьев. Еще месяца полтора-два назад он не казался таким пугающе мрачным, суровым. Наоборот: все здесь играло яркими красками юга — цветы в палисадниках, зеленые купы деревьев над красной жестью домов, фонари на старинных столбах с чугунным узором. Тихо, только трамвай завизжит на разворотном кольце, звякнет колокол на перроне, и снова по-домашнему уютно, покойно, дремотно.

В первую военную осень здесь было по-иному. Каждые полчаса-час привокзальная площадь вбирает все новые и новые потоки эвакуированных — старики, женщины, дети. Не только на площади, а в сквериках, на прилегающих улицах уже не то чтобы сесть — стоять легче. Люди с узлами, корзинами, сумками расположились на тротуарах, мостовой, в палисадниках, теперь вытоптанных. Позднее осеннее небо сыплет на их головы мокрые хлопья. Ночью, при полном затемнении, — ни огонька, ни светящейся точки. Серая шевелящаяся масса, черные контуры оголенных деревьев…

Collapse )

Укрыла от беды шинелью




Первый месяц войны. Тяжелые оборонительные бои у западной границы, первые десятки километров оставленной территории. Отступление. Дороги забиты артиллерией, машинами, повозками беженцев. Но вот из латвийского городка Цесиса в сумерках выезжают четыре грузовика с потухшими фарами — в каждом кузове по три красноармейца с ручными пулеметами — и лесным проселком движутся на запад, обратно к границе, навстречу наступающим фашистским подразделениям. У бойцов особое задание, о котором почти четыре десятилетия спустя рассказал в своем письме в редакцию «Известий» подполковник запаса Леонид Евстафьевич Паламарчук из Золотоноши.

…Удивительное явление — почта большой газеты. Сколько уж написано о войне, а какое-нибудь простое письмецо откуда-нибудь из-под Ряжска или вот Золотоноши вдруг высветит в общей панораме событий такой «крупный план», какого не встретишь ни в самой подробной хронике, ни в романе, ни в фильме.

Итак, операция, порученная молодому военнослужащему Паламарчуку, сидящему рядом с водителем в кабине автомашины, могла быть обозначена одним словом — дети.

Collapse )

Летчик Мамкин и его дети




В апреле 1944 года на белорусской земле произошло событие, казалось бы не имевшее отношения к боевым действиям и никак не повлиявшее на ход сражений. Но позже военные исследователи напишут, что это единственный случай в истории Великой Отечественной войны. Из фашистского тыла, прямо из-под носа у оккупантов, были выведены в партизанский отряд, а затем переправлены на Большую землю около двухсот воспитанников Полоцкого детского дома. Детей спасли белорусские партизаны и летчики 105-го авиационного полка.

Из школьного сочинения наших дней:

«Это было так: во время войны не всегда успевали эвакуировать детей в тыл. И в немецком окружении остался целый детский дом. Партизаны узнали, что детей там плохо кормят, берут у них кровь, и решили их спасти. Они украли детей у фашистов и перенесли их в партизанский отряд. Командир 105-го гвардейского полка узнал об этом и сказал пилоту Саше Мамкину: «Полетишь, возьмешь детей и перелетишь через границу к нам». Мамкин был ночным летчиком. Он летал на старом самолете, который фашисты называли «Рус-фанера», потому что он почти весь был деревянный. На нем Мамкин сделал много вылетов, а точнее, 73. Восемь вылетов прошли успешно. Оставался последний. Мамкин поместил детей в кабину. И в брезентовые капсулы под крыльями буквально запихнул по три человека. Взял десять детей, двух раненых и воспитательницу. И вот его самолет взвился в небо и полетел к нашим. Но над линией фронта его атаковали хорошо вооруженные вражеские истребители. И подожгли. Самолет Мамкина летел в небе, как факел. Летчик вел самолет, а сам горел, и комбинезон, и унты — все было в огне.

Collapse )

Азбука на бересте




Старая, выцветшая фотография. На ней с трудом можно рассмотреть пионерский строй, знамя, взрослых полувоенных людей, женщин — не то учительниц, не то вожатых. И надпись на обороте: «Партизанская школа отряда им. Макаревича, 1944 г.» Да, такая школа была создана и действовала в партизанской бригаде имени Свердлова, в белорусском лесу. Но сначала о ее создателях — Вере Георгиевне Ивановой и Ядвиге Антоновне Чернявской…

Вы были в Брестской крепости? Видели эти поросшие травой красные кирпичные стены? Читали нацарапанные кем-то на кирпиче слова: «Умираем, не срамя»? Помните желтое пламя в закопченной чаше у обелиска? Вечный огонь — не только знак вечной памяти о погибших. Это и вечный набат военных пожаров, напоминание о них.

Вечером 21 июня Вера Георгиевна была с мужем в театре. В конце спектакля в зале вдруг погас свет, не было его и на улицах. Но это их не насторожило. Они были молоды и счастливы, они бежали домой к своему малышу. А утром в их дом ворвались фашисты. Мужа Веры Георгиевны, коммуниста, директора техникума, в тот же день расстреляли. Так же вошла война и в дом Ядвиги Антоновны Чернявской, подруги Веры. Они вместе работали в школе, учили детей. Теперь не стало школы. Ничего не стало. Они решили жить вместе, так все-таки легче. Друзья помогли им связаться с подпольем. Устроившись на работу грузчицами вещевого склада, добывая для партизан вещи и лекарства, они начали бороться с врагом, побеждая свой страх, тоже, как и герои крепости, готовые «умереть, не срамя».

Collapse )

Отец





Вернувшись с войны после тяжелого ранения в родной Узбекистан, Хамит Саматов собрал в своем доме, отогрел, спас тринадцать осиротевших детей. Вам может показаться, что вы о нем уже слышали. Но при этом вы наверняка будете иметь в виду совсем другого человека — кузнеца Шамахмудова. Это о нем написаны книги, сняты фильмы. А Хамит Саматов мало известен. То ли потому, что Каттакурган, где он живет, дальше, чем Ташкент, от корреспондентских дорог, то ли просто потому, что слава не любит повторений. Да и меньше всего думал о ней Хамит.

Есть люди (с годами их остается все меньше), для которых жизнь измеряется как время «до» и «после войны». Никакие мирные впечатления не могут перекрыть или даже пригасить остроту пережитого ими. Такой же «вечный фронтовик» и Хамит. Любой его рассказ или начинается с войны, или кончается ею.

Первым пошел на фронт младший брат Хамита — его еще до войны призвали на действительную службу. Мангит-апа все глаза проглядела, высматривая почтальона, но писем от сына все не было. Скоро почтальон принес конверт с повесткой среднему брату Хамита. Получалось, что Хамит, старший и единственный теперь сын в семье, должен оставаться со старыми родителями, а война, значит, будет идти и — чего доброго — кончится без него. Допустить этого Хамит не мог. Под небом своего ласкового Узбекистана он еще не совсем понимал, конечно, что такое война. Но одно знал твердо: с его страной стряслась большая беда и стыдно отсиживаться дома. Хамит явился в райвоенкомат. Его просьбу уважили.

Collapse )

Тихий подвиг




Спокойной жизни Сережи Танкова приходил конец. Бомбы громыхали все чаще. Поговаривали о скорой эвакуации. О, если бы не проклятая болезнь с пугающим названием «костный туберкулез»! Ничего, что ему всего одиннадцать, он бы показал фашистам! Не пришлось бы сейчас отправляться в неизвестные места…

Детские санатории выезжали из Евпатории одновременно. Специальный состав отошел от вокзала ранним сентябрьским утром.

Погрузили все, вплоть до ортопедических кроватей. Тысячу больных детей надо было доставить к вокзалу. Каждого осторожно на матраце несли из палат в трамвайные вагоны. После — опять на руках — к вокзалу. Собралось много людей — родственники, совсем незнакомые. Казалось, весь город пришел на помощь. Счастье, что в ту ночь не бомбили…

Collapse )