fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Categories:

Давай закурим товарищ по одной





Крепко стиснул лейтенант Номоконова, отпустил, на несколько
шагов отошел:
– Да какой из вас сапер? Вы действительно шаман, волшебник! Только не обижайтесь, пожалуйста. Верно, верно – шаман огня! Давайте покурим и поговорим. Подробно расскажите мне, когда и где вы научились так стрелять?

В суматохе больших и малых дел переднего края нашел лей­тенант время, чтобы по душам поговорить с солдатом. Репин сказал, что, как он знает, таежные обычаи требуют выслушать сперва человека старшего по возрасту. Да, подтвердил Номоко­нов, это правильно. Скоро солдат проникся чувством доверия к человеку, который внимательно слушал его, не перебивал.
Номоконов – тунгус из рода хамнеганов. Так считалось раньше, так он пишется и сейчас. Его маленький народ живет в Забайкалье в разных местах: в Делюне, в Средней и Нижней Талачах, в селах близ Вершины Дарасуна. Его народ живет многими обычаями эвенков, но не умеет разводить оленей. Его народ хорошо понимает и бурятский язык, но овец пасти не умеет и к хлебопашеству не приучен. Степные буряты, которые живут рядом, считают хамнеганов своим народом. Эвенки – тоже своим. И это хорошо. Хамнеган на обоих языках –лесной человек. Правильно: раньше его маленькое, очень древнее монгольское племя кормилось только охотой. Когда русские люди по­строили железную дорогу, жить стало труднее: паровозы пугали зве­рей. Тогда тесные люди перекочевали всем родом в верховья реки Нерчи и стали охотиться там. В десять лет Номоконов привез на яр­марку свою первую добычу – более двухсот зайцев, которых он пой­мал петлями. Русский купец забрал сразу всех – по две копейки за штуку. А на другой день он уже сам продавал этих зайцев, но брал по пять копеек за каждого. Маленькому охотнику купец сказал, что все зайцы худые, а на другой день на всю ярмарку кричал, что они самые лучшие, самые жирные. И все покупали зайцев у этого купца.
Много пушного зверя добывали тунгусы, а жили плохо. Так получалось, что они всегда были должны купцам. О революции тунгусы узнали не сразу: приехали, как всегда, на ярмарку, а куп­цы куда-то спрятались. Человек с красным бантом на груди сказал, что теперь можно порвать все долговые расписки. Без пороха, табака и соли ушли еще дальше в тайгу. Так велели старейшины. Долго никому не показывались на глаза, питались чем попало, курили лис­тья березы. Но правду путами не свяжешь. И к порожистой Нерче пришли вести о первой таежной коммуне в Нижнем Стане. Сперва одна семья вернулась, потом еще две. И отец Номоконова не испугал­ся пасти, которую, по словам шаманов и старейшин рода, русские ставят на тунгусов. В Нижнем Стане долго ко всему присматривались и прислушивались Номоконовы, заходили в новые дома сородичей, а потом взялись за топоры. С того дня и перестали кочевать.
Неторопливо лилась речь солдата. Где-то высоко в небе тарах­тел немецкий разведывательный самолет, слышались орудийные залпы, доносились далекие пулеметные очереди, а солдат покури­вал трубку и рассказывал о своей жизни.
Вот тогда, в таежной коммуне, уверенность в завтрашнем дне впервые пришла в новый дом Номоконовых. Поселились в Нижнем Стане и русские. Жили дружно. Русские разводили скот, а тунгусы охотились. Крепла коммуна, которая стала потом колхозом. Сообща стало легче охотиться. Далеко за границу отправляла артель кипы драгоценных мехов. Из Москвы прислали золотую медаль, а в бумаге так написали: лучшими по всему свету оказались шкурки соболей, которые отправил на выставку забайкальский нижне-станский колхоз «Заря новой жизни». Этих соболей выследил он, Номоконов и, не испортив их драгоценного меха, поймал сеткой.
– А медведей вам приходилось добывать?
– Медведей? Как же… Дурной зверь, не шибко хитрый, а мно­го приходилось, лейтенант. Не меньше сотни медведей завалил за свою жизнь.
– Ого-го!.. – почесал затылок лейтенант.
– А чего не поверил?
Не так уже сложно взять медведя, хотя и не сеткой, конечно. Года три только этим и занимался Номоконов: медвежью желчь велели добывать. Председатель колхоза говорил, что буржуи зо­лотом стали платить за эту желчь нашему народу. Вот и взялись за медведей в те годы, раз так. Не только пулей, случалось и на ост­рую пальму насаживали косолапых, не тратили патронов. Мясо бригадам отдавали, а из шкур дохи шили, унты.
– А вы в городах когда-нибудь бывали? – спросил лейтенант. –Раньше, до фронта? В поездах хоть ездили?
– Однако плохо думаешь, – заметил Номоконов. – Это раньше так было: совсем дикими были тунгусы. Чего видели? Лес, следы и зверя на мушке. Вся жизнь была в этом. Мясо есть – сыт будешь, не убьешь зверя – с голоду пропадешь. Поначалу жизнь в деревянном доме трудно давалась. Окна есть, печка есть, а тунгусы обязательно юрту ставили во дворе. По огороду, было дело, кочевали. Сегодня в одном углу селились, а через год в юрту, а завтра наоборот ставили. Кочевать по старинке хотелось. А когда гость приезжал из тайги, из
тех мест, куда еще не добралась новая жизнь, то костер, крадучись, зажигали на железе возле печки. Заходи, заходи, гость, в деревянную русскую избушку. Очень уважаем мы тебя. Вот огонь на полу, грей руки, кури трубку возле того, что тебе с малых лет привычно. И дру­гие так делали, однако пожары часто в домах случались.
…1928 год. Последнее кочевье, первый десяток домов коммуны «Заря новой жизни». Первая охота для всего коллектива, первый урожай для всех. 1932 год. В колхозе уже сорок дворов… Молод лейтенант, не поймет, поди, что значили для тунгусов школа, боль­ница, баня. При царе долгими зимами вообще не мылись. Только так… снегом тело терли. А в коммуне специально собрания делали, ругались, постановлениями обязывали когда и кому париться надо. Или взять электричество? Стало быть, в 1933 году маленький двига­тель привезли в колхоз, в избушке поставили. А от него провода потянули по улице. И ему, Номоконову, в первую очередь дырку в доме просверлили, лампочку повесили. Вечером, как затарахтело, – зажглась! Хороший свет, однако старики не одобрили: трубки хоте­ли прикурить от огня под стеклом, да не получалось. Полюбова­лись, ушли, а он, хозяин дома, решил спать ложиться. Уже все легли, а огонь мешает. Что делать? Это сейчас есть выключатели. Чирк – и потухло. А тогда, видно, забыл, не рассказал мастер-монтер из Шилки, как гасить, лампу выкручивать.
Рассердился он, Номоконов, встал. Однако так сделал: свою ру­кавицу к проводу подвесил и лампу туда засунул. Непривычно было сначала. А потом согрела таежных людей новая жизнь! Открывались глаза, светлели лица. В 1935 году научился тридцатипятилетний Се­мен Номоконов немного читать. За парту сел. Днем дети учились в школе, а вечерами – взрослые. Таежный человек только в колхозе на­учился толковать по-русски. Много радости открывали буквы.
В памяти рассказчика встал февраль 1937 года. Ага, слушай, лейтенант. В селе отмечалась сотня лет с того дня, как помер боль­шой русский человек, писавший складные книги. Это который куд­рявый, с круглым волосом на щеках… Правильно, Пушкин по фа­милии, его поминали. Вот тогда сын Володька, ученик сельской школы, читал со сцены клуба хорошие слова. Как это запамятовал их Номоконов! Вот беда! Говорилось, по всей русской земле пройдет добрый слух, все прочитают его книги… Даже тунгусы дикие! Улыб­нулся командир взвода, напомнил:
Слух обо мне пройдет по всей Руси великой, И назовет меня всяк сущий в ней язык, И гордый внук славян, и финн, и ныне дикой Тунгус, и друг степей калмык.
– И ты знаешь? – дрогнул на лице Номоконова мускул. – Ста­ло быть, грамотный ты, лейтенант, ученый… Да-а, много чего при­шло тогда в таежный колхоз.
Низко кланялись лесные люди первой учительнице, удивля­лись первому кинофильму, с трепетом слушали музыку, голос ра­дио. Ярко светили в селе электрические лампочки. Не жалел сил кочевой народ, чтобы расцветала-разгоралась заря новой жизни. Прошлое казалось недобрым сном.
– Чего поезда… – задумчиво произнес солдат и показал на небо: – Ты там бывал?
–Нет.
– А я высоко летал, долго.
– Когда?
– А давно, – задумался Номоконов. – На изюбрей тогда хо­дил, за пантами для колхоза. Испортился самолет, в пади сел. Привязал я коня, а сам айда поближе. Хорошенько, со всех сто­рон, поглядел на машину, летчику помог, обед ему сварил. Вот и прокатил меня человек, когда наладил свою птицу. Хочешь, спро­сил, не напугаешься? А чего, говорю, бояться, давай! Привязал меня летчик, сердце послушал. Хорошо работает, сказал, можно летать. Ну и поднялся. Шибко далеко увез меня самолет, в Читу.
– Хорошо летать?
– Хорошо, лейтенант. На тайгу сверху смотрел, реки узнавал. А когда садились – суслика увидел. Привык к самолетам, на бойком месте поселился. Шмыг – и спрятался. Только не пришлось мне по городу ходить, промашку сделал.
– Что случилось?
– Коня-то к дереву привязал, пропасть мог без корма. Это как, говорю, назад добираться? Пошто не сказал, что до Читы катать станешь? Сердешный оказался летчик, выручил. Денег дал на об­ратный путь, на поезд посадил, проводил. Стало быть, с другого конца явился я к солонцу. И конь не сдох, и винтовку никто не взял, а на другой день и рогача завалил.
– А как вы плотником стали?
– А вот так, лейтенант. Года за три до войны не стало спокой­ствия в Нижнем Стане. Говорили, что появились люди, которые подрывают новую жизнь. Все присматривались друг к другу, ста­ли недоверчивыми и злыми. Председателя колхоза арестовали: ска­зали – он враг. А потом приехал из Шилки начальник, который почему-то распустил охотничью бригаду и всем приказал сдать берданки. Старик отец не умел сеять овес, ушел в тайгу и помер там. А остальные подчинились.
Навоз возил на поля Номоконов, дороги ремонтировал, делал табуретки, рамы. Работать старался, только из рук все валилось, не получалось дело. Заметили люди, что затосковал зверобой, бу­магу выписали. Дома, в сундучке, осталась она.
«Дана настоящая в том, что в связи с роспуском охотничьей бригады, а также в связи с тем, что С. Д. Номоконов, как тун-гус-хамнеган, не имеет навыка к хлебопашеству и сохранил при­верженность к бродячему образу жизни, ему разрешен выход из нижнестанского колхоза и переселение в хозяйства, занимаю­щиеся таежными промыслами».
Холодная та справка, недобрая. Не скажет о ней зверобой ма­ленькому командиру-лейтенанту, присмотрится к нему сперва. Словом, так получилось, что разрешили охотнику идти куда он хочет от родной земли, от людей. Но только трудно оказалось покинуть насиженное место, в селе решил остаться Номоконов, терпеливо ждать, когда выведут всех врагов и опять разрешат охоту – таежному колхозу не прокормиться на овсе. Тут, как на грех, фашисты напали. Прямо из столярки пришлось ехать в военкомат.
Сергей Зарубин, «Трубка снайпера», 1967 год.

Tags: История СССР
Subscribe

  • Комические и не очень… ограбления

    Деньги любят счет Прибывшая по вызову в ограбленный банк полиция обнаружила в двух метрах от банка человека увлеченно пересчитывающего…

  • Банковское дело Пинкертона

    Алан Пинкертон (1819 –1884) — первый частный детектив в истории мирового сыска. А первым делом, которое принесло ему…

  • «Дама с собачкой»

    В 1991 году в Катре (Египет) был совершен ряд оригинальных по исполнению мошенничеств. Молодая, очень привлекательная женщина, одетая по…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments