fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Category:

Переправляй, кажу, войска, спасай хлопцев






Истребителей танков вместе с пехотой назначили в десант на правый берег Дона, чтобы помочь вырваться из окружения частям 62-й армии. Едва забрезжил рассвет, когда первые лодки с автоматчиками тихо отплыли и сразу скрылись в тумане, настолько густом и белом, что его хотелось пить, как теплое парное молоко.
Ваню в десант, конечно, не взяли, но прогнать его от берега комиссар не решился, и теперь он сидел в укрытии вместе с Филиным и капитаном Богдановичем, наблюдая за переправой. Его так и подмывало помочь бойцам столкнуть в воду плоты с пушками.

— Товарищ капитан, разрешите…
— Пусть сами справляются, на том берегу им потяжелее придется, — отрезал Богданович, вглядываясь, как, окутанные туманом, бесшумно, словно призраки, двигались у берега бойцы.
Ваня осуждающе посмотрел на капитана и вздохнул. Комиссар положил руку ему на плечо:
— Сиди, Федоров. Капитану и мне запретили в десант, а тебя сам бог не велел пускать. Ну вот, догадались… Полезли в воду за Дымовым, наконец-то столкнули плот…
— Дымов?! — Капитан от удивления чуть не выпрыгнул из ровика.
— Сбежал из-под вашей охраны, — пояснил Филин.
Ваня усмехнулся — это произошло не без его участия.
— Санинструктора немедленно ко мне!
— Она тоже отплыла, — сообщил Филин. — Я отпустил. Раненых много будет.
— Вернется, в пехоту отправить за то, что лейтенант сбежал у нее из санчасти! — приказал разгневанный капитан. — А ему пять суток ареста!
Филин переждал, пока Богданович остынет, и, глядя на клубящийся Дон, заметил:
— Товарищ капитан, а ведь здесь когда-то флотилия Петра Первого плыла на Азов…
Богданович метнул взгляд на Филина, подумал: «Дипломат!» — и сказал:
— Хороший из тебя командир получится: спокойный ты в бою, головы не теряешь.
Высадиться скрытно десанту не удалось… Взвились немецкие ракеты, вспыхнув в тумане яркими матовыми шарами. Загоготали злые растревоженные пулеметы, сотни огненных трасс схлестнулись в тумане. От рвущихся мин и снарядов закипел кипятком, вздыбился Дон. На воде солдатам гибель, одно спасение — быстрей достичь того берега и вступить в бой.
Но что это?.. В немецкую какофонию грохота тоненькой ниточкой вплелись автоматные трели, поначалу еще совсем слабенькие и разрозненные, затем перешедшие в сплошной дружный треск. Раздались сухие, звонкие выстрелы «сорокапяток». Ваня различил бы их среди тысяч пушек!..
Напряженное лицо комиссара расплылось в улыбке, он повернулся к капитану. Ваня вскочил в ровике и закричал во весь голос:
— Наши-и!.. На той стороне!..
Его крик потонул в грозных раскатах артиллерии — она ударила по укреплениям немцев на правом берегу. Так длилось минут десять. Потом дымящийся туман прорезала серия зеленых ракет, и разрывы снарядов стали отдаляться. «Ага, — понял Ваня, — зелеными ракетами наши просят перенести огонь дальше. Значит, идут дела!»
Туман уже рассеивался, когда появились первые раненые и подтвердили, что десант закрепился на том берегу. Но радость была недолгой. Налетели немецкие самолеты. Наших стали теснить. Ваня видел, как Сологуб ходил по берегу, распоряжался отправкой подмоги десанту. В одну из лодок, едва она отчалила от берега, угодила мина. Вынырнули только два бойца…
Падали сраженные осколками люди, а Сологуба смерть обходила. «Заговоренный он, что ли?» И только Ваня подумал, как, ударившись о дерево, оглушительно разорвалась мина. Разлетелись с визгом раскаленные осколки… Комдив покачнулся и снова выпрямился. По лицу его, по широкой груди текла кровь. Подбежали бойцы, хотели унести его на руках, но он не разрешил. Опираясь на плечи солдат, продолжал командовать.
У Вани перед глазами ожил митинг на поляне в дубовой роще, и он вспомнил клятву Сологуба: «Будем биться, хлопцы, до последнего удара сердца!»
Увидев, как Ваня побледнел, капитан приказал:
— А ну, марш на кухню! — И добавил помягче: — Посмотри, жив ли повар?
«Что с ним сделается, с поваром?» — хотел крикнуть Ваня, но встретился со строгими глазами капитана и выскочил из ровика.
Скрывшись в глубине рощи, он остановился. Лучи солнца почти не пробивали густой кроны деревьев, гул боя доносился сюда приглушенным, и какая-то птаха даже беззаботно распевала. «Я тут птиц слушаю, а там наших убивают!» — обозлился на себя Ваня, но повернуть назад и нарушить приказ капитана не смел.
К переправе по лесной дороге быстро шла рота.
— Эй, а ты куда идешь? — спросил Ваню один из солдат.
— Ясно куда! — ответил другой. — Пятки смазывает…
Солдаты засмеялись. Ваня, решительно повернув назад, пристроился к ним. Как только рота миновала рощу, командир скомандовал:
— По отделениям… к лодкам… бегом… марш!
И Ваня тоже побежал вслед за бойцами. Впереди грохнул разрыв. Вскрикнул боец, упал… Ваня подобрал его автомат, вскочил с разбегу в лодку и начал грести прикладом. Пришел в себя, лишь когда выплыли на середину реки. Тут его и заметил сержант, командир отделения:
— Э-э, малый! А ты чего здесь?
— Наши там, — махнул Ваня в сторону правого берега, — и я должен быть там!
— Это верно, — согласился сержант.
Рядом гулко разорвалась мина, и всех в лодке окатило водой. Сержант, налегая на весла, покрикивал:
— Поднажми, ребята! Хуже смерти ничего не бывает…
— А помирать неохота! — крикнул солдат, который сидел напротив Вани и с такой силой греб, что лодка при каждом взмахе весел рывком устремлялась вперед.
Ослепительно сверкнул огонь, и на Ваню обрушился столб воды. Лодка закачалась и пошла ко дну. Скрылась в воде широкая окровавленная спина солдата, который говорил: «А помирать неохота!» Она и заслонила Ваню от смерти.
Не выпуская автомата, Ваня плыл, пока ноги не коснулись дна. Сержант уже выбрался на крутой берег, закричал:
— За мно-о-ой!.. Впе-е-ре-ед!
Ваня вскарабкался на обрыв, залег в цепь с пехотинцами и стал стрелять из автомата в серо-зеленые фигуры. Немцы откатились. Потом снова пошли в контратаку. На этот раз двигались почему-то плотной колонной. Солдаты открыли было огонь, и тотчас послышался голос командира роты:
— Прекратить огонь! Это ж на-а-ши-и!..
Оборванные, в потемневших кровавых повязках, с глазами, горящими бешеной радостью оттого, что наконец-то вырвались из окружения, бойцы падали в цепь пехотинцев, жали протянутые к ним руки. Голодные, израненные, без сна и отдыха, они смотрели не раз смерти в глаза и не боялись ее принять, — страшнее всего для них был плен.
Справа от Вани залег весь перевязанный затвердевшими грязными бинтами сморщенный старичок. Только присмотревшись, Ваня понял, что это совсем еще молодой парень, просто он был очень худ и измучен. Увидев ящик с патронами, парень так и затрясся от радости. Но у него не хватило сил зарядить себе диск. Кто-то из пехотинцев протянул ему кусок хлеба; он посмотрел жадно на хлеб, все пытаясь зарядить диск. Ваня отдал ему свой автомат. Тот как припал к нему, так и стрелял, пока не отбили контратаку немцев. Лишь после этого принялся за хлеб. Ел, бережно держа кусок в ладонях, чтобы ни одна крошка не пропала…
Ване хотелось увидеть лейтенанта. Он слышал, как звонкие «сорокапятки» и громкие бронебойки палили слева, где-то неподалеку. Но он не мог оставить свое место в цепи. Окруженцы всё шли и шли, падали в цепь, яростно стреляли и швыряли гранатами в фашистов…
Смертельно раненного Сологуба привезли в санбат. Узнав о случившемся, прибыл с другого участка фронта командарм Чуйков.
— Иван Петрович… Ваня… — Присев рядом, он дотронулся до руки комдива.
— Ты кто?.. Зачем тут?.. Переправляй, кажу, войска… — бредил Сологуб.
— Иван Петрович…
— Переправляй, кажу, спасай хлопцев…
— Это я, Василий…
— Василий?! — Узнав Чуйкова, Сологуб пытался приподняться. — Товарищ командарм, приказ выполнил…
— Спасибо, Иван Петрович, от всех спасенных, от всей армии…
Не знал еще тогда Чуйков, что совсем скоро ему придется вступить в командование этой самой 62-й армией, переименованной после Сталинграда за массовый героизм в 8-ю гвардейскую, а дивизия Сологуба из 64-й тоже перейдет в ее состав. В том, что легендарная армия прошла от берегов Волги до Берлина, была немалая заслуга тех, кто помог ей прорваться из окружения, кто отдал свои жизни в дерзком десанте за Дон — бойцов сибирской дивизии и ее командира Сологуба, который теперь умирал…
— Помнишь, Иван, как мы курсантами были… — Командарм старался отвлечь Сологуба и облегчить его последние минуты.
Сологуб пошевелил губами:
— То было, все было…
— А против Колчака как славно мы сражались. А помнишь Халхин-Гол, финскую?..
— То было, все было… — со стоном выдохнул комдив.
Чуйкову было тяжело видеть, как угасает его боевой друг, и он, пересилив себя, постарался сказать бодрее:
— Мы еще повоюем, Ваня.
— Всю жизнь мы с тобою воевали, товарищ командарм, а балакаем так впервой… — тихо сказал Сологуб и, собрав последние силы, улыбнулся. — Мечтал я, Василий, землю пахать. Видно, не судьба, помру военным.
«Да мы еще с тобой…» — хотел сказать Чуйков, но по лицу комдива пробежала словно белая тень, он вздрогнул и, как-то разом отдав себя смерти, вытянулся. Командарм встал у изголовья.

Немцы бомбили до самого вечера, мешая переправляться вырвавшимся из окружения. И Ване пришлось быть до вечера на той стороне. «Пусть капитан ругает меня сразу за все!» — приготовился он к самому неприятному. Возвратясь с последними десантниками, он вышел на лесную дорожку и увидел машины истребителей с пушками на прицепе. Странно только, что, кроме Черношейкина, сидевшего на подножке машины с винтовкой, никого из бойцов не было.
— Где наши? — спросил его Ваня.
Черношейкин махнул рукой в сторону берега и отвернулся. Федоров направился туда.
У последних деревьев перед песчаной косой, где он утром сидел в ровике с капитаном и комиссаром, полукругом замерли бойцы. Ваня протиснулся между ними и… отшатнулся: на плащ-палатке лежал Богданович. В лунном свете его лицо было чужим. И страшно было видеть неугомонного «железного капитана» недвижным. Если бы не перебитый осколками ремень, нельзя было бы в это и поверить.
Ваня отыскал глазами лейтенанта. Тому больше всех доставалось от капитана, а теперь по строгому, окаменевшему лицу лейтенанта текут слезы. Все бойцы беззвучно плачут, и с ними вместе комиссар Филин, сдвинув свои густые брови к переносью. У Вани подступил комок к горлу, защипало в глазах…
Мертвая тишина стояла вокруг.
Филин знал: все ждут от него слова. За этот месяц жестоких боев на Дону много он смертей повидал, много прощальных слов сказал на могилах товарищей. А вот сегодня нет таких слов у комиссара, чтобы выразить большое общее горе. Он понимал, что должен сказать что-то важное… И, оглядев всех, начал сдавленным голосом:
— Представьте себя с того самого дня, когда вы начинаете помнить себя… О вас заботится мать, рядом отец, и вдруг… обрывается безмятежная юность. Ты — солдат. И от того, кто станет твоим командиром, кто тебя будет учить суровой военной науке и потом поведет в бой, будет зависеть многое: выполнишь свой сыновний долг перед Отчизной или покроешь себя позором.
Помните, в Сибири… Он поднимал нас ночью по тревоге и приказывал шагать с полной выкладкой по пятьдесят километров в лютый мороз. Мы месили снег. Падали. Проклинали капитана. И снова шагали. И вы, и я считали его жестоким. А когда на нас пошли шестьдесят танков у Чира… Вы знаете теперь, что помогло нам выстоять.
Он разрешал вам встретиться с родными, себе — нет, хотя семья у него была рядом, в Омске. И вы, и я тогда окончательно решили, что капитан наш — «сухарь». А сегодня в бомбежку он уступил свое место в ровике незнакомому бойцу, а сам погиб…
Слушали и удивлялись бойцы, как комиссар смог прочесть их думы, понять то, что у них на сердце… А он был такой же молодой, как они, поэтому и чувствовал то же самое. Он говорил про себя и про них. Именно эти слова им и нужны были.
Помолчав, комиссар тихо продолжал:
— Вот какой был наш «железный капитан»… Он всю жизнь отдавал себя другим и больше отдавал, чем брал. Он был коммунист.
Комиссар оглядел всех:
— Не плачьте, боевые друзья! Есть люди, которые не умирают. И капитан наш такой.
Бойцы стояли притихшие. Потом собрались было прикрыть тело капитана плащ-палаткой, но комиссар знаком попросил подождать и отстегнул от перебитого капитанского ремня планшетку. Не думал тогда комиссар, что много лет спустя встретит дочь «железного капитана» и отдаст ей эту планшетку. Заменили перебитый осколками ремень. Похоронили в полной форме. На белом песке вырос свежий черный холмик. Три прощальные автоматные очереди прокатились эхом над рекой.
Дон, еще утром бешеный от сотен снарядов, бомб и мин, сейчас притих и молча нес свои чистые синие воды, словно скорбел вместе с бойцами.
Герой без Звезды Героя, Алексей Яковлевич Очкин, «ИВАН – Я, ФЕДОРОВЫ МЫ» , 1982г.

Tags: История СССР
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments