fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Categories:

Дореволюционный глухарь



Полночь – ужасный час.
В это время все любящие теплый свет яркого солнца мирно спят.
Поклонники ночи и обитатели глухих дебрей проснулись.
Последние живут на счет первых.
Из мокрой слизистой норы выползла противная, бородавчатая, цвета мрака, жаба… Заныряла в воздухе летучая мышь, заухал на весь лес филин, только что сожравший маленькую птичку, дремавшую около гнезда в ожидании рассвета; филину вторит сова, рыдающая больным ребенком. Тихо и жалобно завыл голодный волк, ему откликнулись его товарищи, и начался дикий, лесной концерт – ария полунощников.
Страшное время – полночь в дебрях леса.

Несравненно ужаснее и отвратительнее полночь в трущобах большого города, в трущобах блестящей, многолюдной столицы. И чем богаче, обширнее столица, тем ужаснее трущобы…
И здесь, как в дебрях леса, есть свои хищники, свои совы, свои волки, свои филины и летучие мыши…
И здесь они, как их лесные собратья, подстерегают добычу и подло, потихоньку, наверняка пользуются ночным мраком и беззащитностью жертв.

Все обитатели трущобы могли бы быть честными, хорошими людьми, если бы сотни обстоятельств, начиная с неумелого воспитания и кончая случайностями и некоторыми условиями общественной жизни, не вогнали их в трущобу.
Часто одни и те же причины ведут к трущобной жизни и к самоубийству. Человек загоняется в трущобы, потому что он не уживается с условиями жизни. Прелести трущобы, завлекающие широкую необузданную натуру, – это воля, независимость, равноправность. Там – то преступление, то нужда и голод связывают между собой сильного со слабым и взаимно уравнивают их. А все-таки трущоба – место не излюбленное, но неизбежное.

Притон трущобного люда, потерявшего обличье человеческое, – в заброшенных подвалах, в развалинах, подземельях.
Здесь крайняя степень падения, падения безвозвратного.
Люди эти, как и лесные хищники, боятся света, не показываются днем, а выползают ночью из нор своих. Полночь – их время. В полночь они заботятся о будущей мочи, в полночь они устраивают свои ужасные оргии и топят в них воспоминания о своей прежней, лучшей жизни.



*
Одна такая оргия была в самом разгаре.
Из-под сводов глубокого подвала доносились на свежий воздух неясные звуки дикого концерта.
Окна, поднявшиеся на сажень от земляного пола, были завешаны мокрыми, полинявшими тряпками, прилипшими к глубокой амбразуре сырой стены. Свет от окон почти не проникал на глухую улицу, куда заносило по ночам только загулявших мастеровых, пропивающих последнее платье…

Это одна из тех трущоб, которые открываются на имя женщин, переставших быть женщинами, и служат лишь притонами для воров, которым не позволили бы иметь свою квартиру. Сюда заманиваются под разными предлогами пьяные и обираются дочиста.
Около входа в подвал стояла в тени темная фигура и зазывала прохожих.
В эту ночь по трущобам глухой Безыменки ходил весь вечер щегольски одетый искатель приключений, всюду пил пиво, беседовал с обитателями и, выходя на улицу, что-то заносил в книжку при свете, падавшем из окон, или около фонарей.
Он уже обошел все трущобы и остановился около входа в подземелье. Его окликнул хриплый голос на чистом французском языке:
Monsieur, venez chez nous pour un moment (ГОСПОДИН, ЗАЙДИТЕ К НАМ НА МИНУТКУ).
– Что такое? – удивился прохожий.
– Зайдите, monsieur, к нам, у нас весело.
– Зачем я зайду?
– Теперь, monsieur, трактиры заперты, а у нас пиво и водка есть, у нас интересно для вас, зайдите!
От стены отделилась высокая фигура и за рукав потащила его вниз.
Тот не сопротивлялся и шел, опустив руку в карман короткого пальто и крепко стиснув стальной, с острыми шипами, кастет.
– Entrez! (ВОЙДИТЕ) – раздалось у него над самым ухом.

Дверь отворилась. Перед вошедшим блеснул красноватый свет густого пара, и его оглушил хаос звуков. Еще шаг, и глазам гостя представилась яркая картина истинной трущобы. В громадном подвале, с мокрыми, почерневшими, саженными сводами стояли три стола, окруженные неясными силуэтами. На стене, близ входа, на жестяной полочке дымился ночник, над которым черным столбиком тянулся дым, и столбик этот, воронкой расходясь под сводом, сливался незаметно с черным закоптевшим потолком. На двух столах стояли лампочки, водочная посуда, остатки закусок. На одном из них шла ожесточенная игра в банк. Метал плотный русак, с окладистой, степенной рыжей бородой, в поддевке. Засученные рукава открывали громадные кулаки, в которых почти скрывалась засаленная колода. Кругом стояли оборванные, бледные, с пылающими взорами понтеры.
– Транспа-арт с кушем! – слышалось между играющими.
– Семитка о́ко…
– Имею… На-пере-пе…
– Угол от гривны!

За столом, где не было лампы, а стояла пустая бутылка и валялась обсосанная голова селедки, сидел небритый субъект в форменной фуражке, обнявшись с пьяной бабой, которая выводила фальцетом:

И чай пи-ла, я, бб-буллки-и ела,
Паз-за-была и с кем си-идела.

За столом средним шел оживленный спор. Мальчик лет тринадцати, в лаковых сапогах и «спинчжаке», в новом картузе на затылке, колотил дном водочного стакана по столу и доказывал что-то оборванному еврею:
– Слушай, а ты…
– И што слушай? Что слушай? Работали вместе, и халтура (БАРЫШ) пополам.
– Оно и пополам; ты затыривал – я по ширмохе, тебе двадцать плиток, а мне соловей.
– Соловей-то полcта ходить небось.
– Провалиться, за четвертную ушел…
– Заливаешь!
– Пра слово… Чтоб сгореть!
– Где ж они?
– Прожил; коньки вот купил, чепчик. Ни финажки в кармане… Глянь-ка, Оська, какой стрюк заполз! (ЗАТЫРИВАТЬ – ПОМОГАТЬ КАРМАННИКУ, ПЛИТКА – РУБЛЬ, СОЛОВЕЙ – ЗОЛОТЫЕ ЧАСЫ, КОНЬКИ – САПОГИ, ФИНАЖКИ – КРЕДИТКИ)

Оська оглянулся на вошедшего.
– Не лягаш ли?
– Не-е… просто стрюк шатаный…(ЗАГУЛЯВШИЙ БАРИН) Да вот узнаем… Па-алковница, что кредитного (ВОЗЛЮБЛЕННОГО), что ли, привела?

Стоявшая рядом с вошедшим женщина обернула к говорившему свое густо наштукатуренное лицо, подмигнула большими, черными, ввалившимися глазами и крикнула:
– Барин пива хочет! Monsieur, садитесь!
Тот, не вынимая правой руки и не снимая низкой, студенческой шляпы, подошел к столу и сел рядом с Иоськой.
Игравшие в карты на минуту остановились, осмотрели молча – с ног до головы – вошедшего и снова стали продолжать игру.
– Что ж, барин, ставь пива, угости полковницу, – заговорил мальчишка.
– А почем пиво?
– Да уж расшибись на рупь-целковый, всех угощай… Вон и барон опохмелиться хочет, – указал Иоська на субъекта в форменной фуражке.

Тот вскочил, лихо подлетел к гостю, сделал под козырек и скороговоркой выпалил:
– Барон Дорфгаузен, Оттон Карлович… Прошу любить и жаловать, рад познакомиться!..
– Вы барон?
– Ma parole…(ЧЕСТНОЕ СЛОВО) Барон и коллежский регистратор… В Лифляндии родился, за границей обучался, в Москве с кругу спился и вдребезги проигрался…
– Проигрались?
– Вчистую! От жилетки рукава проиграл! – сострил Иоська.
Барон окинул его презрительным взглядом.
– Ma parole! Вот этому рыжему последнее пальто спустил… Одолжите, mon cher (МОЙ ДОРОГОЙ), двугривенный на реванш… Ma parole, до первой встречи…
– Извольте…
Барон схватил двугривенный, и через минуту уже слышался около банкомета его звучный голос:
– Куш под картой… Имею-с… Имею… Полкуша на-пе́, очки вперед…
– Верно, сударь, настоящий барон… А теперь свидетельства на бедность – викторки строчит… Как печати делает! – пояснял Иоська гостю… – И такцыя недорога. Сичас, ежели плакат – полтора рубля, вечность – три.
– Вечность?
– Да, дворянский паспорт или указ об отставке… С орденами – четыре… У него на все такцыя…
– Удивительно… Барон… Полковница…
– И настоящая полковница… В паспорте так. Да вот она сама расскажет…

И полковница начала рассказывать, как ее выдали прямо с институтской скамьи за какого-то гарнизонного полковника, как она убежала за границу с молодым помещиком, как тот ее бросил, как она запила с горя и, спускаясь все ниже и ниже, дошла до трущобы…
– И что же, ведь здесь очень гадко? – спросил участливо гость.
– Гадко!.. Здесь я вольная, здесь я сама себе хозяйка… Никто меня не смеет стеснять… да-с!
– Ну, ты, будет растабарывать, неси пива! – крикнул на нее Иоська.
– Несу, оголтелый, что орешь! – И полковница исчезла.
– Malheur! (НЕСЧАСТЬЕ) Не везет… А? Каково… Нет, вы послушайте. Ставлю на шестерку куш – дана. На-пе́ – имею. Полкуша на-пе́, очки вперед – пятерку – взял… Отгибаюсь – уменьшаю куш – бита. Иду тем же кушем, бита. Ставлю насмарку – бита… Три – и подряд! Вот не везет!..
– Проиграли, значит?
– Вдребезги… Только бы последнюю дали – и я Крез. Талию изучил, и вдруг бита… Одолжите… до первой встречи еще тот же куш…
– С удовольствием, желаю отыграться.
– All right! (ПРЕВОСХОДНО) Это по-барски… Mille mersi (ТЫСЯЧА БЛАГОДАРНОСТЕЙ). До первой встречи.
А полковница налила три стакана пива и один, фарфоровый, поднесла гостю.
– Votre santé, monsieur! (ВАШЕ ЗДОРОВЬЕ ГОСПОДИН)
Другой стакан взял барон, оторвавшийся на минуту от карт, и, подняв его над головой, молодецки провозгласил:
– За здоровье всех присутствующих… Уррра!..
Разбуженная баба за пустым столом широко раскрыла глаза, прислонилась к стене и затянула:

И чай пила я с сухарями,
Воротилась с фонарями…

Полковница вновь налила стакан из свежей бутылки.
Около банкомета завязался спор.
– Нет, вы па-азвольте… сочтите абцуги… девятка налево, – горячился барон.
– Ну, ну, не шабарши с гривенником… говорят, бита…
– Сочтите абцуги… Вот видите, налево… Гривенник имею… Иду углом… Сколько в банке?
– В банке? Два рубли еще в банке… Рви… Бита… Гони сюда.
А с гостем случилось нечто. Он все смотрел на игру, а потом опустил голову, пробормотал несколько несвязных слов и грохнулся со стула.

– Семка, будет канителиться-то, готов! – крикнул банкомету мальчишка.
– Вижу!..
Банкомет сгреб деньги в широкий карман поддевки и, заявив, что банк закрыт, порастолкал игроков и подошел к лежавшему.
Полковница светила.
Мальчишка и банкомет в один момент обшарили карманы, и на столе появилась записная книжка с пачкой кредиток, часы, кошелек с мелочью и кастет.
– Эге, барин-то с припасом, – указал Иоська на кастет.
Барон взял книжку и начал ее рассматривать.
– Ну что там написано? – спросил банкомет.
– Фамилии какие-то… Счет в редакцию «Современных известий»… постой и… Вот насчет какой-то трущобы… Так, чушь!..
– Снимайте с него коньки-то!
– Да оставьте, господа, простудится человек, будет, нажили ведь! – вдруг заговорила полковница.
– Черт с ним, еще из пустяков сгоришь… Бери на вынос! – скомандовал банкомет.
Иоська взял лежавшего за голову и вдруг в испуге отскочил. Потом он быстро подошел и пощупал его за руку, за шею и за лоб.
– А ведь не ладно… Кажись, вглухую! (УБИТ НАСМЕРТЬ)
– Полно врать-то!
– Верно, Сема, гляди.
Банкомет засучил рукав и потрогал гостя…
– И вправду… Вот беда!
– Неловко…
– Ты что ему, целый порошок всыпала? – спросил русак полковницу.
– Не нашла порошков. Я в стакан от коробки из розовой отсыпала половину…
– Половину… Эх, проклятая! Да ведь с этого слон сдохнет!.. Убью!
Он замахнулся кулаком на отскочившую полковницу.

Ул-лажила яво спать
На тесовую кровать! —

еле слышно, уткнувшись носом в стол, тянула баба.
К банкомету подошел мальчик и что-то прошептал ему на ухо.
– Дело… беги! – ответил тот. – Иоська, берись-ка за голову, вынесем на улицу, отлежится к утру! – проговорил Семка и поднял лежавшего за ноги. Они оба понесли его на улицу.
– Не сметь никто выходить до меня! – скомандовал банкомет.
Все притихли.
На улице лил ливмя дождь. Семка и Иоська ухватили гостя под руки и потащили его к Цветному бульвару. Никому не было до этого дела.
А там, около черного отверстия, куда водопадом стремилась уличная вода, стоял мальчишка-карманник и поддерживал железную решетку, закрывающую отверстие.
На край отверстия поставили принесенного и опустили его. Раздался плеск, затем громыхнула железная решетка, и все стихло.
– И концы в воду! – заметил Иоська.
– Сгниет – не найдут, илом занесет али в реку унесет, – добавил карманник.
Владимир Алексеевич Гиляровский, «Трущобные люди», 1989

Tags: История
Subscribe

  • Колония белых цапель

    Длинная пирога[1], вырезанная из ствола железного дерева, отчаливает от левого берега Марони, разворачивается, и Генипа - так зовут моего…

  • Закон возмездия

    Мы были знакомы с Тайроту чуть больше недели, но уже могли считаться добрыми друзьями. Достойнейший из краснокожих просто преклонялся перед…

  • Виктория-регия

    Три недели прошло с тех пор, как нас обратили в бегство белые цапли. Генипа, поклонник лечения ран вливанием в желудок значительного количества…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments