fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Category:

Камрад, еще будешь? Я, я!



Младший лейтенант Кушнарев был вторым командиром взвода — в разведывательных подразделениях, как правило, два и даже три командира. Худенький, бледненький, с тонкой длинной шеей и какой-то весь прозрачный, он напоминал блекнущий подснежник — настолько казался хилым и невоинственным. Большие выразительные глаза его смотрели на окружающий мир по-детски любопытно. Длинные тонкие пальцы выглядели странно на грубой штамповке ППШ. На блестящих клавишах рояля быть бы им!

Как он попал в разведку — затрудняюсь сказать. Не иначе как после настойчивой просьбы. И хотя он был явно инородным телом во взводе крепких, пышущих здоровьем ребят, я не помню человека, которого любили бы разведчики больше, чем Кушнарева.


Он был большим ребенком во взводе. И как ребенок, казалось, не совсем понимал, что такое война. Наравне со всеми нес тяготы будней разведчиков. Разведчики же в свою очередь при малейшей возможности старались облегчить ему эти будни. Он, конечно, этого не замечал, и если бы заметил — страшно обиделся бы. Он хотел быть настоящим разведчиком без всяких скидок. Поэтому порой лез туда, куда не следовало. В таких случаях ребята сердились на него не на шутку.

Однажды, возвращаясь с операции, мы заблудились и не попали в проход на своем минном поле. Вот-вот немцы хватятся исчезнувшего часового, полетят в небо ракеты, а мы лежим на голом месте, тычемся как слепые котята и не можем найти прореху, в которую должны проползти. Зло берет — глупее ситуацию трудно придумать. В пятнадцати метрах от своих траншей с «языком» покосят из пулеметов — и ничего не сделаешь.

Несколько ребят мечутся на кромке минного поля, ищут. И он тоже хотел было поискать, помочь. Но кто-то вовремя успел поймать в темноте его за ногу, притянуть к себе и поднести в сердцах зажатую рукавицу под нос:

— Во, видал! Тебе что, жить надоело? Сиди и не рыпайся. Без тебя, что ли, не найдут…

— Почему без меня? Что я…

— Потому что на первой же мине подорвешься.

Еще кто-то вмешался:

— Правда, Женьк, что ты суешься вперед? Некому, что ль?

— Ну, а почему мне нельзя? Никогда не пускают. Я хочу сам.

— Ладно, лежи. Тоже, «сам» нашелся. И вообще, какой дурак пустил тебя на фронт!

Младший лейтенант обиженно притих. И только потом, когда вышли на свою землю, распетушился.

— Я командир взвода или не командир?

Ребята смущенно нагибали головы.

— Вот теперь ты командир. Командуй.

Он решительно взмахнул рукой.

— Хватит, я так больше не могу! Или выполняйте мои приказания, или я ухожу в другой полк.

В такие минуты ребята молчат. Знают, что долго сердиться он не умеет.

Немного погодя Иван Исаев начинает примирительный разговор, с деланным удивлением пожимает плечами:

— Не понимаю, младший лейтенант, чего в бутылку лезть? Все получилось очень хорошо: ведем «языка», все живы, здоровы. Что еще надо?

— Правда, младшой, — вмешался Грибко. — Сейчас придем в штаб. Доложишь. Исаев вытрясет из старшины спирту. И-и как денька два гульнем! Хочешь, спирт пить научим?

Это козырной ход. Младший лейтенант давно хочет научиться залихватски пить спирт. Но не может — дух перехватывает всякий раз. Курить тоже пытался. Но тут ребята отсоветовали. А о спирте поспорил, что научится. Поэтому он сейчас не моргая смотрит на Грибко, нового комсорга взвода. Потом поворачивается и молча шагает по балке впереди. Ребята переглядываются, улыбаются и гуськом шагают следом. Он не разговаривает ни с кем до самого штаба — изо всех сил старается казаться сердитым. Но не выдерживает. Лицо вдруг расплывается и улыбке.

— А здорово мы «языка» взяли, правда? — говорит он торжественно. И тут же наставительно тычет пальцем. — Только больше давайте так не будем делать, ладно? Ведь все-таки я командир! А Колька мне кулак под нос сует. Нехорошо так, ребята. Договорились?

— Договорились, младшой…

При этом слово «младшой» ребята, как всегда, произносят с особым оттенком, чуточку покровительственно, с едва скрываемой нежностью, словно «меньшой»…

Покровительственное отношение взвода к своему командиру чувствовалось буквально во всем. Бывало, принесут ребята откуда-нибудь шоколаду или конфет (в Сталинграде, правда, такими трофеями редко разживались), обязательно все отдают младшему лейтенанту — как меньшему братишке. Старались сделать это незаметно, чтоб не обидеть. Целые спектакли разыгрывали.

Делалось это примерно так. Кто-то вдруг спохватывался, хлопал себя по карманам.

— Да, слушай, младшой, чуть не забыл. Вот тебе принесли… — и начинал извлекать трофеи.

У него вспыхивали глаза — страсть как любил сладкое! Он потирал руки.

— Ну, садитесь все. Сейчас мы их… — говорил он. Но в действие вступал кто-то другой.

— Нет, ешь. Это тебе. А мы вот так наелись. — И проводил ладонью по горлу. — Знаешь, сколько мы там хапанули!

И начинался импровизированный рассказ о том, как кто-то из ребят забежал попутно в офицерский блиндаж, когда уже «языка» уводили, а там на столике сплошной шоколад и конфеты. Ну, и нагреб полный карман, А потом всю дорогу до штаба они только тем и занимались, что ели эти сладости.

И он верил.

Иногда конец варьировался — ребята отнекивались уже по другой причине. Говорили:

— Понимаешь, Женя, курящим нельзя шоколад есть. В соединении с никотином он отравляет организм. Три часа перерыв надо делать между курением и шоколадом…

Он верил и этому. С удовольствием ел шоколад. Ребята сидели вокруг и с улыбкой смотрели на него.

Как ни старались ребята оберегать своего «младшого», но война есть война. И он ходил с нами на очень рискованные операции. Со всеми вместе носил на плащ-палатке убитых, раненых товарищей. Только он тяжелее других переживал гибель друзей. Вся его порывистая, нежная душа восставала против убийства, против войны. В такие часы на него было страшно смотреть. Ждали: вот-вот начнется истерика…

Но срыв у него произошел по другому поводу. По самому неожиданному и самому смешному, хотя никто ни тогда, ни после не только не смеялся над ним, а даже не улыбнулся и никогда потом не пытался напоминать.

А произошло вот что.

Тринадцатого января сорок третьего года началась ликвидация сталинградского котла. После упорных боев мы прорвали, наконец, вражескую оборону, и наша дивизия клином стала входить в группировку противника. Мы не знали отдыха. В короткие часы затишья валились с ног в первом же еще хранившем фрицевский дух блиндаже. Блиндажи были сделаны капитально, внутри обшиты тесом, с печками, с перинами, одеялами и подушками. Но беда (если можно ее всерьез назвать бедой) подкралась с другой стороны, откуда ее совсем не ожидали. В этих перинах и одеялах оказались мириады… вшей. Мы же по наивности своей и житейской неискушенности, обрадованные теплом и уютом, спали выпавшие нам три-четыре часа мертвецки безмятежно, ни о чем не подозревая. И хватились тогда, когда уже было поздно, когда уже набрали этих фрицевских «животных». Покоя от них не было. Правда, ребята пытались шутить:

— Из разных блиндажей они, приписанные к разным воинским частям, вот и враждуют между собой, окружают друг друга…

Но Кушнареву было не до смеха. Его буквально корежило от этой мрази. И однажды он даже не смог заснуть. Вылез из блиндажа, разделся догола, протряс все белье и всю одежду. Лег. А они опять за свое — нахально ползают по телу. Снова снял все с себя — а снимать ой-ее сколько: маскхалат, ватную стеганую фуфайку, шубную безрукавку, гимнастерку, теплое белье, обычное белье! Все это перебрал по каждому шву, по каждой складочке» притом на морозе. Лег. И снова — ползают!.. И тут он уже не вытерпел. Опустился на порог и заплакал. Доняли они его. Сидел и по-ребячьи безутешно плакал, тер глаза и хлюпал носом. Помочь ему было нечем, лишь после сталинградских боев старшина наладил тщательную прожарку. А тут ребята очень сочувственно смотрели на него, и никто не улыбнулся. Больше того, после этого нисколько не упало уважение к нему. Его любили по-прежнему, если не больше.

Помню, перед самым взятием тракторного завода, когда мы уже перешли на оседлый образ жизни, заняв в Городище два просторнейших бункера, кто-то привел пленного (их тогда через наши руки проходили сотни).

— Младшой, послушай вот музыканта. Говорит, в оркестре играл.

Вчерашний вояка поспешно вынул губную гармонь и выжидательно уставился на «герр офицера», на его длинные музыкальные пальцы. Ему явно хотелось угодить этому бледному юноше и, видимо, не бескорыстно — авось что-нибудь перепадет со стола победителя. Кушнарев, конечно, не заметил готовности к услуге. Он заметил другое — фриц был изможден до предела. И он сказал ребятам:

— Принесите ему что-нибудь поесть.

Кто-то из ребят мотнулся на кухню, приволок большой круглый котелок «шрапнели» с кониной. И пленный стал есть. Это было незабываемое зрелище. Мы стояли и молча неотрывно смотрели, с какой жадностью поглощал он перловку. Пот ручьями тек по его лицу и капал в котелок. А он ел, ел и ел. Ему некогда было утереться.

Когда подскреб котелок, ребята спросили:

— Камрад, еще будешь?

— Я, я! — закивал он.

Он съел и второй котелок этой наваристой жидкой каши. Снова спросили. И он снова закивал. Принесли третий котелок. Но Кушнарев остановил:

— Хватит. У него же заворот кишок будет. Забаву нашли.

Котелок отставили. Велели фрицу играть. И он стал играть «Стеньку Разина», «Славное море — священный Байкал»…

Судить не могу, хорошо играл он или нет, но после артиллерийского грохота, пулеметной и ружейной пальбы, воя мин музыка казалась неземным творением. Ребята притихли. Сидели не шевелясь, в самых разных позах и с самым различным выражением на лице. Каждый думал о своем. Кушнарев привалился к стене и закрыл глаза. Руки у него лежали на коленях. Пальцы подрагивали. Лицо было напряжено. Вдруг он подался вперед. Открыл глаза.

— Слушай, камрад, Бетховена можешь? Понимаешь? Бетховен!

Немец хлопал белесыми ресницами.

— Людвиг ван Бетховен! Понимаешь?.. Ферштейн?

— Я, я. Их ферштее.

— Так сыграй, браток… Шпилен, шпилен!

Он затряс головой.

— Никс, дас кенне их нихт, герр официр.

Кушнарев вскочил.

— Ребята, — заговорил он вдруг горячо. — Вы все можете. Неужели фортепьяно нигде не достанем? Я б ему показал… А на этой слюнявой не хочу.

Ребята дружно засмеялись.

— «Языка» взять можем, младшой. А вот эту самую фортепьяну, шут ее знает, где ее можно добыть…

Кушнарев постоял в раздумье. Махнул разочарованно рукой.

— Отдайте ему котелок, — распорядился он, направляясь из блиндажа. — Пусть сожрет. И гоните его в шею. Оболванил их Гитлер. Бетховена забыли…

На второй же день после капитуляции сталинградской группировки Кушнарев выбрал из взвода желающих и повел в город. Мы лазили по подвалам универмага, где размещался штаб Паулюса, по подземным переходам, по развалинам бывших улиц и переулков, по дому Павлова. Недалеко от набережной в центре города уцелела стена дома, на которой чудом держалась мемориальная доска с надписью, что здесь в годы гражданской войны находился штаб царицынской обороны. На набережной лежала бронзовая фигура Героя Советского Союза летчика Хальзунова. Постамент памятника был взорван, правая рука пробита осколком. Младший лейтенант несколько раз обошел бронзовую фигуру, остановился у ее изголовья. Задумался.

— Дважды повергли тебя фашисты на землю, — проговорил он тихо. — Значит, сильно насолил!

Большие выразительные глаза его вдруг вспыхнули мальчишеской растроганностью.

— Ребята, давайте забинтуем ему руку, а? Это будет по-товарищески. Хоть он и бронзовый, а все равно…

Идея понравилась всем. Извлекли индивидуальный перевязочный пакет — благо, их у каждого разведчика не один и не два — с усердием и осторожностью начали перевязывать бронзовую руку…

Мы ходили весь день. Наш «младшой» часто останавливался, благоговейно вскидывал руки:

— Ребята, — говорил он почти шепотом. — Здесь каждый камень отныне принадлежит истории. Вы понимаете это?

Ребята улыбались — кто из нас мог тогда мыслить такими категориями!

Он укоризненно смотрел на нас.

— Эх, вы! Черствый вы народ… После войны детей своих привезем сюда, показывать будем.

Тут уж все смеялись в открытую — в девятнадцать лет всегда кажется смешным разговор о своих будущих детях.

Я не помню поименно, кто был тогда на этой первой в Сталинграде экскурсии. Но, по-моему, никто из тех ребят не остался потом в живых. И, пожалуй, лишь мне посчастливилось два десятилетия спустя проездом побывать в городе. Мне хотелось показать жене эти сейчас действительно исторические места. В течение сорока пяти минут — ровно столько, сколько стоит в Волгограде кисловодский поезд — таксист возил нас по центру, и я… ничего не признал, ничего не показал. Нет, узнал! Узнал памятник летчику Хальзунову. Он стоит, пожалуй, на том же месте, только пьедестал теперь гораздо выше, и вокруг памятника зелень.

Конечно, мы, советские люди, должны гордиться, что за короткий срок подняли город на Волге из руин. Но мне, откровенно говоря, было немного грустно. Жаль было не руин. Жаль юности своей прошедшей, больно за друзей, своих боевых товарищей, не доживших до Победы.

Кушнарев не привел своих детей в город-герой.

Я не присутствовал при его последних минутах. Младшего лейтенанта Кушнарева, раненного, закололи гитлеровцы штыками на Курской дуге.
Георгий Васильевич Егоров, «Книга о разведчиках», 1973

Tags: История
Subscribe

  • Горсть земли

    Голос командира полка, обычно такой твёрдый и раскатистый, звучал из телефона возбуждённо и незнакомо: — Доложите обстановку. Скорее!…

  • Гвардии рядовой

    Майор — человек, по всей видимости, бывалый, собранный и, как все настоящие воины, немногословный — рассказывал о нём с…

  • Последний день Матвея Кузьмина

    Матвей Кузьмин слыл среди односельчан нелюдимом. Жил он на отшибе от деревни, в маленькой ветхой избёнке, одиноко стоявшей на опушке леса,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments