fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Categories:

Полет к солнцу



Пряча лица от колючего ветра, мы с Луповым проскользнули мимо дежурного к нашему бараку. Когда я улегся, ко мне перелез Лупов.

Долго молча сидел он около меня.

— Миша, ты твердо веришь в успех?

— А ты разве не веришь? — вопросом на вопрос отвечаю я Лупову. И мы молчим, слушаем, как стонет ветер за окнами барака.

— Загубишь товарищей и себя, — говорит Лупов.


— Ты завтра не становись в нашу команду. Нас должно быть десять, не больше, — твердо говорю я ему, взяв за руку.

— Я сердцем буду с вами... А до Ленинграда отсюда ближе, чем до Москвы... Мой Ленинград! Я там учился в институте. Как горько вспоминать под этой крышей город юности, любимую жену...

— Она тоже из Ленинграда? — зачем-то спрашиваю я.

— Однокурсница. Все в моей памяти. Что со мной сделали, Миша? Брошусь я со скалы в море... и конец...

Я слышу, как тихо заплакал Лупов, и, чтобы как-то успокоить его, говорю:

— Тебя расстроили наши разговоры. Иди поспи. Слышал: скоро будет фашизму конец.

— Если бы я мог увидеть ее хоть на минутку... — продолжал Лупов о своем, словно в полузабытьи. Он знал, что не полетит с нами. Может, я когда-нибудь напомню ему об этой ночи...

Лупов тихо сполз вниз, и я слышал, как под ним поскрипывали половицы.

Сон не шел и ко мне. То, что произошло сегодня, не давало мне сосредоточиться. Вся моя жизнь проплывала перед глазами. Воспоминания нахлынули, навалились хаосом эпизодов, событий. Я закутывал голову и погружался в темноту. А оттуда, из тьмы, тоже смотрели на меня знакомые, какие-то страшные глаза, глаза врагов, жестоких и пока еще сильных. Сбрасываю с головы покрывало, но воспоминания не покидают меня. Передо мной будто рядом стоит Саша Шугаев. Саша Шугаев? И ты ко мне со своей любовью? Помню, все помню, друг. Ты свою любимую уже никогда не увидишь. А как было прекрасно, когда ты приехал с ней в наш полк, и мы сидели в твоей комнате. Друзья с доброй завистью говорили о ней: «Такую красавицу привез!» Может, не следовало летчику рано жениться. А разве ты знал... Действительно, зачем она встретилась тебе?

Присядь, Саша, возле меня и расскажи о том золотом лете, о наших русских краях, о своей поездке и удивительном знакомстве, свадьбе, и как мы тебя встретили. Почему ты такой бледный? А, прости. Мы с тобой в последний раз виделись где-то на Украине, в сорок третьем, С голубого весеннего неба на наш аэродром сыпались вражеские бомбы... Осталась твоя любимая одна...

«Ты помнишь, Миша, мне предоставили отпуск, чтобы я поехал жениться и возвратился в полк вдвоем», — мысленно говорю я сам себе от имени друга.

Да, Саша, твоя молодая жена была прекрасна, мы все не могли наглядеться на нее. Я знаю, как ты любил. Я знаю, что ты на войне не щадил себя ради своей любви... Спасибо тебе, что ты пришел ко мне в эту ночь и я увидел тебя и твою любимую.

Кто же остановит, кто разбросает гнетущие тучи и откроет небо?

А ветер протяжно и жутко свистел над крышей барака.

К утру снегопад прекратился. Команда вышла на аэродром без Лупова и весь день прочищала дорожки, бетонированное поле. Самолеты гудели на своих стоянках, готовые каждую минуту вырулить на старт.

Мы молча разошлись по баракам. Все уже было переговорено, осмыслено, взвешено и решено. Слово только за небом, мы — в его власти. А мысли бегут быстрее молнии.

Как и вчера, все, что я когда-то видел, лезет из тьмы на меня: деревья, вещи, люди, машины...

Закрыл глаза, но призраки надвигаются, растягиваются, будто я вижу все через кривое стекло. Послышался голос. Я приподнялся на локтях. Тихо. Неужели говорил сам с собой? Что я сказал?

Спускаюсь вниз — там свежее воздух. Постоял, подышал, и, видимо, кровь отхлынула от головы — стало легче. Снова тихо поднялся наверх, чтобы не увидели меня между нарами. Стараюсь думать о чем-то своем, определенном. Я в кабине «хейнкеля», окинул взглядом доску приборов. Теперь можно включить ток. Протягиваю руку, и вдруг на нее ложится чья-то другая. Кто это?

Вижу лицо инструктора. Того, кто учил меня летному делу в училище. Павел Цветков? «Не забывай последовательности!» Он стал водить моей рукой, разговаривая, как наяву. Но вот снова повалились на меня лопаты, камни, мешки. Надо еще спуститься вниз.

Что будет, то и будет — простою на ногах до утра. Смотрю только на перегородку, за которой дежурный: нужно не пропустить, когда он перейдет на нашу половину. Я помнил только это. По полу тянуло свежим, прохладным воздухом, пробивала дрожь. Но лучше это. Мне необходимо завтра выйти из барака и быть на аэродроме.

Взявшись обеими руками за нары, положил на них голову и стоял так долго-долго. Наконец усталость заставила подняться наверх и лечь.

Буду думать о родном селе Торбеево. Я — маленький, школьник-первоклассник. В чем-то провинился, сижу дома, смотрю в окно. На дворе мороз, через окно ничего не видно. Проскребу изморозь, продышу кружочек на стекле и все увижу. Вдруг слышу на станции протяжные гудки. Так сразу все они никогда не отзывались. Что-то случилось?

Вошла мама, печальная. Плачет.

— Мама, я больше не буду. Я буду слушать учительницу и тебя. Не плачь.

— Хорошо, сынок.

— Почему же ты плачешь?

— Большое горе, Мишенька. Умер Ленин.

— А кто он, Ленин?

— Человек большой и добрый: отца твоего убили, а он всем сиротам предписал дать хаты.

— Мама, я тоже никогда не буду плохим, — стараюсь успокоить маму, смутно понимая причину ее слез.

Мама садится со мной рядом, прижимает мою голову к своей груди и гладит ее теплой ладонью. Я держу ее руку в своей. И сейчас я пытаюсь заставить себя услышать ее голос, уже другой, тот, который слышал в сорок втором. Голоса ее я не слышу, но чувствую, как пахнет горячими пирогами, которые мама укладывала в мой вещмешок на дорогу.

Я шел по улицам Казани, видел знакомые дома, деревья, ограды. Это все было мое, давнее, я стремился к нему, обрадовался ему, мне стало так хорошо, так спокойно.

Я шел медленно по тротуару, потому что меня в городе никто не ждал, кроме Фаи.

Я шел по улице в одежде узника концлагеря, но этого никто не замечал, и я никого перед собой не видел. Я кого-то искал в этом городе. Искал и одновременно боялся попасться ему на глаза. Не верил, что меня узнают. Мне не хотелось ни есть, ни пить, меня не обжигал мороз, во мне жило только одно чувство, которое привело сюда. Мне бы только увидеть ее... но я уже устал, мне стало тяжело думать. Я возвращаюсь в барак. И тут снова слышу грохот потока вещей, свалившихся прямо на меня.. И вдруг увидел — она стояла далеко. Я узнал ее по белому платью и по черной длинной косе.

— Фая! — позвал я девушку.

Она увидела меня и побежала навстречу. Мы долго бежали друг к другу, но не могли приблизиться. Что-то незримое, непреодолимое пролегло между нами. Наверное, это был ветер, который, казалось, бил меня в грудь и не давал продвинуться ни на шаг...

Видимо, от боли душевной проснулся я, и все исчезло. Лежал, затаив дыхание, и слушал окружающий меня мир. Но вокруг было тихо.

Обрывки сна, воспоминания о минувшем — все всплыло передо мной, но теперь я уже овладел собой. Я понимал, что означала тишина на острове. Представлял ее: белый снег, иней на деревьях, кустах, на каждой веточке и чистое небо. Таким бывало здесь иногда только раннее утро. Потом ветер стряхивал иней на землю, солнце куталось в тучи, тишину разрывал ветер.

Я смотрел и смотрел в белое утро.

Внизу под Луповым поскрипывали нары. Значит, он не спит и тоже думает о чем-то. Скоро подъем.

Одеваюсь и лежу под одеялом.

Сигнал сирены резанул по нервам. Как только мог, быстро бросился в толпу, и она понесла меня к умывальнику. Только бы не столкнуться ни с кем, не попасть на глаза врагам.

В умывальнике одно-единственное квадратное окошко, под самым потолком. Я увидел в нем небо. На синем квадратике блестела звездочка. Это моя звездочка. Звезда свободы.

Сердце мое забилось. Я чуть не упал от внезапно нахлынувшей слабости. Сунул голову под колючие струйки ледяной воды.

Сегодня, сегодня, сегодня...
Полет к солнцу

— Шнеллер!

Это слово, как удар бича, падает на голые костлявые спины заключенных, целого потока их, и оно ползет, втискивается между рядами нар, шевелится по всему длинному коридору барака, рассасывается и вот уже течет назад полосатой чернотой к выходу.

На заправку постели и одевание приходится одна минута. Если в этой утренней битве за жизнь не успеешь — тебя повалят, искалечат, растопчут. Нужно держаться середины потока, чтобы хоть немного тебя поддерживали, несли, как и ты поддерживаешь другого. Я сегодня особенно старательно сохраняю эту спасительную середину, где толпа прячет меня от надзирателей и бандитов.

Свою постель я заправляю кое-как. Мысль работает ясно и решительно: сюда больше не вернусь! Проталкиваюсь за дверь: все условности распорядка к чертовой матери, я должен видеть своих товарищей. Небо очистилось от туч. Сегодня бежим!

Я пробираюсь за бараками через снежные сугробы. На дворе темно, холодно, но одно слово греет меня изнутри, хочется крикнуть во весь голос:

— Сегодня!

И нестерпимо хочется затянуться табачным дымом. Давно не чувствовал этого привычного вкуса во рту, но сейчас для меня нет ничего дороже на свете, как увидеть друзей, крикнуть им: сегодня!

Кривоногов стоял среди толпы заключенных возле своего барака. Увидев меня, он схватил за руку выше локтя, стиснул до боли:

— Что с тобой? Ведь будут искать.

— Сегодня... — лепечу я ему, задыхаясь.

— Почему так рано прибежал?

— Не видишь, звезды на небе? Сегодня... Достань сигаретку.

— У меня нет.

— Снимай пуловер, иди выменяй! — я уже проявляю волю, приказываю, не владея собой.

— Да ты что? Пуловер?

Становится невыносимо смотреть на него, вялого, испуганного, равнодушного, не способного понять, что значит после стольких дней дождя и снега чистое небо. Почему я прибежал к нему?

— Меняй! Завтракаем здесь, обедаем дома, на Родине!

Ваня ловит ртом воздух, старается что-то произнести и не может. Его знобит. В одно мгновение сбрасывает он с себя «мантель», срывает пуловер и исчезает в толпе.

В освещенных комнатах их барака еще мечутся фигуры. Они покидают помещение, затем начнется уборка. В нашем бараке сейчас происходит то же самое. Пока будут подметать, проветривать лютыми сквозняками комнаты, узники будут душиться в уборной. Там бандиты будут искать меня. Они свой приговор никогда не отменяют. Их особенно бесит то, что у меня есть защита — - мои товарищи. О побеге они, конечно, не знают, просто чувствуют, что мы сплочены.

Скорее бы возвращался Ваня.

Вот он. Подает мне две сигареты. И в эту же минуту перед нами вырастает Костя-заводила.

— Я видел, куда ты шмыгнул. Тебя ждут в бараке.

Иван выступил вперед со сжатыми кулаками:

— Иди и скажи, что не нашел.. Понятно?

— Хочешь, чтобы меня отдубасили?

Я затянулся дымом, голова закружилась, все поплыло перед глазами.

Иван двинулся на Костю:

— Не хочешь? Так мы сдерем с тебя твою собачью шкуру! Иди!

Пока Иван разговаривает с бандитом, я исчезаю в толпе. Пробираюсь к бараку Соколова. Мне одна кара — последняя расправа вечером. Я ее не вынесу. У меня все тело в болячках. Потому-то сейчас мне все лагерные порядки — ничто! Я больше не раб!..

Третий блок. Владимир распоряжается среди заключенных, что-то поручает делать. Увидев меня, он остолбенел. Я не приблизился к нему — жду, пока подойдет сам.

— Что?

— Сегодня! — говорю я.

— Мишка! — вскрикивает он.

— Бегу к Немченко.

Часовые в дощатых высоких будках сидят с наведенными на нас пулеметами. Но что стоит сейчас их оружие против дружбы, против нас, против жизни! Мы скоро пролетим над этими будками, над колючей проволокой, над проклятым Вилли Черным, который будет стоять с разинутым ртом, смотреть на наш самолет и ничегошеньки не сможет сделать. Пусть лопнет от злости этот изверг!

Немченко сверлит меня своим единственным удивленным глазом. Тот же вопрос: почему так рано?

— Сегодня! В бригаде должны быть только наши люди.

Немченко поправляет свою черную повязку над выбитым глазом и спокойно, твердо говорит:

— Сделаю все.

А я иду к Кутергину, к Емецу.

— Сегодня летим! — шепчу я им и иду дальше, они спешат следом за мной. «Почему не остановился возле них, не поговорил?» Вероятно, так думают они.

Кутергин задерживает меня, пытливо смотрит в глаза.

— Да, да, летим! — теперь уже кричу я ему во весь голос.

Какой-то человек подслушивает нас, вытягивая свою длинную худую шею. Я оборачиваюсь:

— Интересно? Прощай, дружище. Больше не увидимся.

— Почему? Что такое?

— Иду вешаться. Понял? — говорю я ему твердо и громко. Человек крутит пальцем у виска. Он считает меня помешанным. Я весь в синяках, лицо распухшее, перекошенное. Все смотрят на меня, как на сумасшедшего. Может, это и правда. Я переполнен радостью, воображение уносит меня в какие-то дали. Я сейчас соткан из напряжения, чувства опасности и трепещущих нервов. Я смотрю на мир, на узников не теми глазами, какими смотрите вы на меня. Я уже вижу под крыльями самолета родную землю. Я уже иду по родной тверди, а не по камням проклятого острова.

Сказал всем, кому мог. Нужно возвращаться в свой барак. Я должен со всеми прийти на аппельплац и стать, прикипеть своими деревяшками к тому месту, на которое становился ежедневно в течение вот уже больше трех месяцев. Помню это место, оно въелось в мой мозг, как соль в рану. Между двумя передними фигурами я должен видеть угол своего барака — точнее, его стену на ладонь, не больше.

Я должен там стоять обязательно. В последний раз.
Михаил Петрович Девятаев, «Полет к солнцу»

Tags: История
Subscribe

  • Горсть земли

    Голос командира полка, обычно такой твёрдый и раскатистый, звучал из телефона возбуждённо и незнакомо: — Доложите обстановку. Скорее!…

  • Гвардии рядовой

    Майор — человек, по всей видимости, бывалый, собранный и, как все настоящие воины, немногословный — рассказывал о нём с…

  • Последний день Матвея Кузьмина

    Матвей Кузьмин слыл среди односельчан нелюдимом. Жил он на отшибе от деревни, в маленькой ветхой избёнке, одиноко стоявшей на опушке леса,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments