fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Categories:

Побратимы



Иногда говорят, что подвиг — это взрыв всех человеческих сил. Ему, мол, нельзя научиться. Мужеству — можно. Такое определение начисто опровергают подвиги моих земляков-однополчан, погибших на фронтах Великой Отечественной войны.

В нашем авиационном полку служило более десяти казахстанцев. Все мы, естественно, тянулись друг к другу, делились новостями из дому, интересовались семейными делами, вместе радовались успехам земляков. Любимцами полка и нашей гордостью были североказахстанцы: капитан Леонид Лер и старший лейтенант Николай Рева. Оба колхозники Пресновского района, коммунисты. И походили они друг на друга даже внешне: высокие, подтянутые, русоволосые и сероглазые. Отличались сильной волей и пытливым умом. Одним словом, это были летчики чкаловской выучки. Но больше всего они привлекали своей человечностью, развитым чувством товарищества. Мы ценили их богатый жизненный опыт: комсомольской работы, участия в индустриализации и коллективизации страны. Они сражались в боях на Халхин-Голе, а затем в финской кампании. И таких в полку было большинство. Всех нас объединяло повышенное чувство ответственности перед Родиной. Но вот грянула Великая Отечественная война. Она твердым жестом очертила индивидуальные характеры наших авиаторов.


Уже на третий день войны штурман Лер, парторг эскадрильи, участвовал в неравном бою. Сбив вражеский истребитель, он бросился выручать товарищей. И спас их ценой своей жизни. Леонид Сидорович Лер был посмертно награжден орденом Красного Знамени. А через два дня героически погиб и его друг Николай Рева.

Истекая кровью от тяжелых ран, он дотянул самолет до расположения наших войск, посадив его в поле. Вытащив из горящего самолета раненых товарищей, он укрыл их в безопасном месте, а сам без сил упал на землю.

Раненых авиаторов подобрали пехотинцы. Но было поздно: от потери крови старший лейтенант Рева скончался. Он так же, как и капитан Лер, посмертно награжден орденом Красного Знамени.

К актюбинцу лейтенанту Анатолию Панченко, несмотря на его молодость, однополчане относились уважительно и, я бы сказал, с почтением. На вид он казался нежным и хрупким. Но этот белолицый штурман отличался твердостью характера, исполнительностью и храбростью. 29 июня 1941 года в воздушном бою он бросился спасать экипаж самолета летчика Сергея Кошелева, попавшего над одним из районов Западной Белоруссии под обстрел двух «мессеров». И выручил однополчан. Но погиб сам…

Запомнился мне и кустанаец штурман Сергей Павлов, неоднократно выходивший победителем над фашистскими асами. Не один фашист нашел свою смерть в боях за Ржев от его меткого огня.

Тогда, в августе 1942 года, самолет Павлова получил серьезное повреждение. Были ранены летчик Павел Бажин и стрелок-радист Павел Цуканов. Над экипажем нависла смертельная опасность. Сергей прицельным огнем отбил атаки фашистов, дал возможность летчику посадить самолет на болотистой нейтральной полосе, в двухстах метрах от передовой противника. Немцы открыли по самолету и экипажу минометный и пулеметный огонь. Сергей оттащил раненых летчика и стрелка-радиста подальше от самолета. В холодной тухлой жиже экипаж скрывался до наступления темноты, не смея поднять головы. Ночью штурман по одному вынес из болота ослабевших товарищей, сдал их нашим пехотинцам, охранявшим передовую. На следующий день доставил Бажина и Цуканова в свою часть. А в сентябре того же года Сергей Павлов сгорел на взорвавшемся в воздухе самолете.

Можно ли объяснить подвиги этих казахстанцев лишь взрывом человеческих сил? Их подвиг подготовлен всем укладом нашей жизни, тем великим чувством коллективизма, в котором воспитан советский народ.

Нас окрыляло сознание хозяев своей судьбы и беззаветная вера в светлое будущее.

Человек идет к подвигу через будни труда и борьбы. Так шел к своему подвигу и павлодарец Талау Сарсенбаев.

Его зачислили воздушным стрелком-радистом в конце 42-го в авиационный полк, что сражался на Калининском фронте. Среднего роста, худощавый, с черными живыми глазами. Выглядел он как много переживший и знающий себе цену человек. До призыва в армию осенью 1939 года Талау учительствовал в Иртышском районе. Неплохую школу прошел и в армии. И все-таки в первые дни по прибытии в полк в новичке не замечалось должной выправки и воинской сноровки. Не было в нем той фронтовой лихости, какой отличались бывалые стрелки-радисты, начавшие счет боевым вылетам с первых дней войны. Никто из летчиков не хотел брать его в полет.

— Куда его, — отмахивались командиры, когда им предлагали Толю Сарсенбаева. — Одно слово — учитель! Он в первом же бою растеряется. Да и с крупнокалиберными пулеметами не справится. Пусть подрастет!

И Талау некоторое время нес караульную службу, ходил, как у нас говорили, через день — на ремень, через два — на кухню. Такой прием смутил его. Новичок еще больше ушел в себя, видно было — переживает. Но по-прежнему оставался учтивым, исполнительным и подтянутым воином.

Хорошо чувствовал он себя только в работе. Тут он был ловким и сметливым. А главное — добросовестным. Это всем нравилось.

Как-то с ним беседовал заместитель командира полка по политчасти подполковник Виктор Иванович Юмашев, порекомендовал подружиться с полковыми асами по воздушной стрельбе и радиосвязи Михаилом Зверевым, Виктором Курдюковым и Ользаном Тапханаевым. Однако у Тапханаева Талау пришлось учиться недолго: Ользан вскоре погиб.

Михаил Антонович Зверев, кавалер четырех боевых орденов, высокий, собранный и всегда опрятно одетый стрелок-радист флагманского самолета, охотно взялся шефствовать над «учителем». Примерно через месяц он доложил командиру полка, Герою Советского Союза М. М. Воронкову о том, что новичок готов к выполнению боевого задания: воздушную стрельбу выполнил «на отлично», радиосвязь самолета с землей устанавливает надежно. Сказались трудолюбие и воспитание, полученные в комсомоле.

Сарсенбаева включили в экипаж летчика Рубена Мисаковича Степаняна и штурмана Михаила Вихоря. Образовался еще один интернациональный экипаж. И «учителя» словно подменили: он стал ходить прямее, повеселел и, кажется, даже подрос.

Первые боевые вылеты Талау совершил в январе 1943 года. В марте он продолжал выполнять боевые задания на Центральном фронте. А подлинный талант воздушного стрелка-радиста бывший учитель обнаружил в дни ожесточенных боев на знаменитой Курской дуге. В это время он часто получал благодарности, о нем писали в боевых листках.

Принимали его в партию в ненастный мартовский день в большой землянке для летного состава. Талау стоял у дощатого стола, на котором тускло коптила медная гильза. Внешне спокойный, он отвечал на вопросы немногословно, обдуманно. Запомнился его ответ на вопрос, почему вступает в партию. Сарсенбаев не сразу заговорил, и все мы ожидали длинную речь: не зря же парень так долго собирается с мыслями. А он только и сказал: «Хочу быть таким, как наш комэска Солопов». Коротко, но емко. Помню, как под понимающим взглядом комиссара полка Юмашева беспокойно зашевелился Ванифатий Петрович Солопов. А мы все молчали, дивясь тому, как точно удалось Сарсенбаеву выразить нашу общую любовь к майору Солопову. И не только любовь. Восхищение коммунистом, умным и отважным воином.

Вскоре Талау получил первую награду — медаль «За отвагу»: на его счету были сбитый в групповом бою вражеский истребитель, много подожженных пулеметным огнем фашистских танков, автомашин и повозок.

В середине июля во время бомбардировки артпозиций противника в пункте Кромы самолет Рубена получил серьезное повреждение: вышел из строя правый мотор. Самолет утратил равновесие, отстал от строя. Спасаясь от фашистских истребителей, он ушел в облака и потерял ориентировку. Горючее на исходе. У экипажа один выход: покинуть самолет, спастись на парашютах. Но смельчаки приняли другое решение: дотянуть до своих, сохранить боевую машину для Родины. Талау связался с наземными радиостанциями фронтовых аэродромов, помог Рубену «перетянуть» через линию фронта, произвести посадку поврежденной машины во время дождя. А Талау, и совершив подвиг, оставался все таким же скромным и стеснительным. Только взгляд его стал более твердым. Своими переживаниями он делился с неразлучным другом, стрелком-радистом сибиряком Сашей Кузнецовым.

Саша был на редкость веселым и общительным парнем. Он лихо плясал, с удовольствием пел в кругу товарищей, чего Талау по своему характеру никак не мог делать.

И вдруг 19 июля 1943 года весельчак Саша не вернулся с задания. Их самолет был сбит истребителями противника. Летчик Василий Катков и штурман Владимир Фомин, тяжело раненные, попали в плен. Саша, сильно контуженный, оказался в окружении фашистов. Он отстреливался сколько мог. Последнюю пулю пустил себе в висок.

Сарсенбаев глубоко переживал гибель друга. На митинге, посвященном памяти Александра Кузнецова, он сказал:

— Буду мстить фашистам за поруганную землю, за родного Сашу. Любой приказ командования выполню точно, хотя бы это стоило мне жизни.

И все слушавшие его знали: это не только слова.

Через два дня после митинга Талау полетел на разведку железной дороги Брянск — Навля — Середина Буда — хутор Михайловский. И не вернулся.

Отчетливо помнится все, связанное с его последним боевым заданием.

До вылета оставалось минут двадцать. Эти томительные минуты Талау Сарсенбаев решил использовать для чтения. Прислонившись к ветвистому дубу, он читал вслух рассказ Тургенева «Касьян с Красивой мечи». Рубек Степанян и Михаил Вихорь, подпирая дуб плечами, внимательно слушали чтеца. Я лежал на спине у их ног, смотрел сквозь ветви на июльское небо, по которому двигались редкие серые облака.

Читал Талау превосходно, и я представил, как когда-то в классе слушали его чтение, затаив дыхание, ребятишки.

«Касьян подошел к месту, где упала убитая птица, нагнулся к траве, на которую брызнуло несколько капель крови, покачал головой, пугливо взглянул на меня… Я слышал после, как он шептал: «Грех! Ах, вот это грех!» — задушевно и выразительно читал Талау.

— Интересуюсь, — неожиданно заговорил Михаил Вихорь, — что бы сказал этот Касьян теперь, увидев Орловщину, залитой не птичьей, а человечьей кровью?

— Не перебивай, — сказал Рубен.

Талау продолжал читать. Перед нашими глазами вставали прекрасные картины русской природы. От этого на душе становилось спокойно и хорошо. И вдруг как гром над головой:

— Приготовиться к вылету!

Все подскочили, засобирались: кто надевал шлем, кто подтягивал ремень. Талау старательно запихивал в планшет «Записки охотника», выпрошенные им вчера у местных учителей.

— Талау, оставь книгу, — обратился я к нему. — Пока вы слетаете, мы успеем немного почитать…

Талау взглянул на меня, запустил руку в планшетку. Но потом раздумал и запихал книгу обратно.

— Ты что? — удивился я. — Книга ведь чужая. В случае чего — учителя обижаться станут.

— В случае чего, — повторил он, улыбнувшись, — мне с Иваном Сергеевичем легче будет. — И нагнулся за парашютом.

Я помог ему его надеть, застегнуть. Талау натянул шлемофон, хлопнул меня по плечу на прощание. Мгновение — и он уже улыбается во весь рот через иллюминатор самолета.

21 июля полк работал интенсивно. Самолеты один за другим уходили на боевые задания. И весь день стояла отличная погода. А тут перед самым вылетом экипажа Степаняна разразилась гроза, хлынул дождь. Лобановская роща, на опушке которой размещался полк, потемнела и застонала от громовых раскатов. На взлетной полосе образовались широкие пузырчатые лужи. В такой кутерьме самолет ушел на задание.

А вскоре снова выглянуло солнце, и летное поле закурилось дымкой. Стоянки самолетов ожили: авиамеханики и мотористы готовили материальную часть к очередным вылетам. Техник Селиверст Ходоренко остановился невдалеке от того дуба, под которым мы недавно слушали чтение Талау.

— Что ты там увидел? — крикнул кто-то со стоянки самолетов.

Ходоренко молча показал на макушку дуба, повисшую на ветвях. Потом сказал:

— Молнией отбило. Плохое предзнаменование. Чует мое сердце: быть беде.

Мы тогда посмеялись над суеверным техником. Все знали: на КП от экипажа Степаняна получено первое донесение, что он вышел в заданный район. «Идем над железной дорогой, — радировал Талау, — на высоте две тысячи. Видимость хорошая».

Прошло еще десять-пятнадцать минут, снова поступило сообщение, на этот раз тревожное: «Нас атакуют «мессеры». Потом короткое, как выстрел: «Горим!» Пролетели еще томительные минуты, и в наушниках радиста послышался торопливый стук: «Пикируем эшелон…» И снова молчание. Теперь уж навсегда.

Однако тогда этому никто не верил. На КП дежурили до поздней ночи, ждали звонка: ведь неделю назад, когда Степанян совершил вынужденную посадку на чужом аэродроме, экипаж объявился.

Ничего нового не узнали мы и на другой день. Нетерпение усиливалось. Комиссар полка Юмашев попросил меня сбегать в Лобаново, где квартировали летчики. Там тоже были в неведении. Узнав, зачем я пришел, хозяйка всплеснула руками:

— Ох, беда-то какая! Неужто ясные соколы никогда не зайдут больше в мой дом?

И через неделю никаких вестей не поступило.

Значительно позже мы услышали от брянских партизан следующее: подожженный Пе-2, атакуемый вражескими истребителями, продолжал лететь над железной дорогой. Вдруг он резко накренился, ринулся вниз горящим факелом и врезался во вражеский эшелон, проходивший по дороге в лесистой местности. Произошел взрыв. Над деревьями поднялись огромные столбы огня и дыма. Путь был разрушен, и движение по дороге хутор Михайловский — Брянск на некоторое время приостановилось, что было очень важно для нашей армии в дни наступления.

О подвиге экипажа Рубена Степаняна, Михаила Вихоря и Талау Сарсенбаева помнят и поныне не только однополчане, но и на Брянщине, где подвиг их навсегда остался в народной легенде.
* * *

В 1946 году, возвращаясь из Берлина, я проезжал по той местности, где погиб экипаж Рубена Степаняна. Слышал от местных жителей рассказы о мужестве наших летчиков. Только места захоронения Рубена, Михаила и Талау никто не знает. Их усыновили Брянские леса.

После войны меня потянуло на Иртыш, на Павлодарщину, которая сделала Талау патриотом Родины, гражданином-интернационалистом. В Иртышском районе нашел школу имени М. Горького, в которой учился Талау и позже сам учил детей. Меня приятно тронула добрая память о моем однополчанине. Молодые мужчины и женщины, бывшие ученики Талау, рассказали мне много хорошего об учителе. Они любили ходить с ним по степи, собирать весной цветы, а осенью пускать палы. Любили рыбачить с ним на Иртыше, слушать его рассказы об истории родного края.

— Не был бы я учителем, если бы не Советская власть, — говорил он своим ученикам.

«С чего бы начал Талау свой первый урок, — если бы вдруг вернулся в Иртышский район? — мысленно спрашивал я самого себя. — Наверное, с рассказа о родстве наших людей не по крови и национальному происхождению, а по духовной близости, по стремлению к всеобщему счастью. Рассказал бы он и о своих вечных побратимах — Рубене Мисаковиче Степаняне и Михаиле Артемовиче Вихоре, простых ребятах из Армении и с Украины, любивших Родину, отдавших за нее жизнь».

И Сарсенбаев, человек очень мирной профессии, — учитель Талау — дрался за счастье Родины и погиб, чтобы его ученики, его родные братья Тулебай и Тулеген, как и все люди нашей страны, могли жить и трудиться, испытывая радость творчества.

Хорошо, что сегодня живут люди, которые помнят Талау. Они знали его. Я тоже знал этого скромного и бесстрашного человека, любил его. И никогда не забуду. Всегда останутся со мной и его вечные побратимы — Рубен Степанян и Михаил Вихорь.
А. ИЗОТОВ, старший лейтенант запаса ВВС, 1969

Tags: История
Subscribe

  • Колония белых цапель

    Длинная пирога[1], вырезанная из ствола железного дерева, отчаливает от левого берега Марони, разворачивается, и Генипа - так зовут моего…

  • Закон возмездия

    Мы были знакомы с Тайроту чуть больше недели, но уже могли считаться добрыми друзьями. Достойнейший из краснокожих просто преклонялся перед…

  • Виктория-регия

    Три недели прошло с тех пор, как нас обратили в бегство белые цапли. Генипа, поклонник лечения ран вливанием в желудок значительного количества…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments