fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Categories:

Кому принадлежат США



Когда я приехал в Нью-Йорк, многие американцы, с которыми мне пришлось познакомиться, считали своим долгом предупредить меня, что по Нью-Йорку нельзя судить обо всей стране. «Нью-Йорк не Америка», – словно сговорившись, повторяли они. По их словам, Нью-Йорк представлял собой какое-то исключение из общего правила, едва ли не особый случай.
Против этой точки зрения энергично ополчился Феликс Морли, нью-йоркский старожил, с которым я не раз сталкивался за время моего пребывания в Нью-Йорке.

– Наоборот, Нью-Йорк самый американский из всех наших городов, – доказывал он. – Это квинтэссенция Америки. Судите сами. Для Соединенных Штатов характерна высоко развитая индустрия. По объему промышленной продукции Нью-Йорк не имеет конкурентов. Для промышленной страны характерна концентрация населения в городах. Нью-Йорк – самое крайнее выражение этой концентрации. Монополия «биг бизнеса» в экономике нашей страны лучше всего символизируется Уолл-стритом, но где же еще можно представить себе Уолл-стрит, как не в Нью-Йорке!.. С другой стороны, возьмите область политики. Наша политическая жизнь – если иметь в виду двухпартийную систему – сплошная коррупция, а где вы найдете более яркие примеры коррупции, чем в Нью-Йорке? Наконец, разве не из Нью-Йорка диктуются законы для Соединенных Штатов? О, конечно, не прямо, а через Конгресс, куда Уолл-стрит посылает своих доверенных лиц. Я мог бы привести вам сколько угодно фактов, типичных для нашей действительности, но самые типичные из них вы обнаружите именно в Нью-Йорке…
– Я утверждаю, – заключает свои рассуждения Морли, – что Нью-Йорк – это символ «американской цивилизации», как у нас вежливо называют капитализм. А если символ выглядит «патологическим», то лишь потому, что сама «американская цивилизация» давно уже стала «патологической».
Морли, без всякого сомнения, прав. Нью-Йорк – фактическая столица современной плутократической и реакционной Америки, наиболее отчетливое и яркое воплощение глубоко порочного стиля американской жизни.
Чтобы составить себе общее представление о внешнем виде города, я решил посмотреть на Нью-Йорк сверху и для этой цели взобрался на самый высокий небоскреб – «Эмпайр стэйт билдинг», расположенный на Пятой авеню, между 33-й и 34-й улицами.
Если бы я решил подниматься по лестнице, мне пришлось бы преодолеть 1903 ступени. Я, разумеется, предпочел воспользоваться лифтом, который доставил меня к круглой площадке, находящейся на высоте в триста восемьдесят метров. Отсюда можно охватить взором весь Нью-Йорк, расположенный на вытянувшемся в длину острове Манхэттэн и на берегах рек Гудзон и Ист-ривер.
Открывающаяся с большой высоты картина города представляет собой немыслимую мешанину тесно жмущихся друг к другу улиц. Многоэтажные дома кажутся низкими, их крыши – приплюснутыми к земле. С трудом различаются отдельные кварталы. Повернувшись лицом к востоку, я вижу Ист-ривер с перекинутыми через нее пятью мостами, ведущими в жилые и промышленные районы Нью-Йорка: Квинсборо, Лонг-Айлэнд-сити и Бруклин. Если посмотреть на север, перед нами возникнет река Гудзон с висячим мостом, соединяющим Нью-Йорк с его западными пригородами в штате Нью-Джерси. Несколько ближе, в окружении небоскребов, раскинулся на большом пространстве Центральный парк. На переднем плане – большая группа небоскребов, среди которых бросается в глаза «Рокфеллер-сентер» – целый квартал зданий высотою до семидесяти этажей, занятых зрелищными предприятиями и деловыми конторами. С юга на север, через весь Манхэттэн, тянется ломаная линия Бродвея. Наконец в Южной части Манхэттэна, в окрестностях Уолл-стрита, поднимается к небу еще одна группа небоскребов.
Берега южной половины Манхэттэна густо усеяны железобетонными «пирсами»: Нью-Йорк – один из крупнейших портов мира, международный рынок зерна, каучука, сахара, какао, цветных металлов, стали, железа. Через него проходит свыше четверти экспорта и импорта США. Кроме того, нью-йоркский порт ежегодно пропускает около миллиона пассажиров.
Вдоль набережных Гудзона и Ист-ривер виднеются фабрично-заводские корпуса и трубы. Несколько парков с запыленными деревьями кажутся крохотными островками на темно-сером фойе всего этого хаотического нагромождения небоскребов, домов-казарм, бесконечных доков, складов, фабрично-заводских корпусов и мостов.
Когда я разглядываю город, неподалеку останавливается группа туристов во главе с гидом. По внешнему виду туристов и по замечаниям, которыми они обмениваются между собой, нетрудно определить, что это иностранцы. Гид сообщает им данные о небоскребе «Эмпайр стэйт билдинг», рассчитанные на то, чтобы поразить их воображение. Кстати, единицей измерения для этих данных намеренно взяты небольшие меры – фунты, футы и т.д. Это делает приводимые гидом сведения поистине астрономическими: вес здания исчисляется в 607 миллионов фунтов, объем – в 37 миллионов кубических футов, длина телефонных и телеграфных линий – 17 миллионов футов.
– Небоскребы – это шедевр архитектуры и строительной техники, – торжественно провозглашает гид. – Их высота является как бы величественной эмблемой нашей цивилизации, а их прочность и устойчивость символизирует ее незыблемость перед лицом социальных ураганов, свирепствующих во всем остальном мире.
Ошеломляющие цифры и выспренние тирады как будто производят на иностранных туристов некоторое впечатление. Но, кажется, не на всех. Я слышу, как один из них со скептической усмешкой шепчет своему соседу по-французски:
– Наш уважаемый Цицерон забыл упомянуть, что небоскребы все-таки колеблются.
– Разве?
– Верхние этажи «Эмпайр стэйт билдинга» при сильном ветре испытывают колебания до пятнадцати сантиметров. Я не говорю уже о том, устоят ли они при социальных ураганах большой силы…
Однако высказать вслух свои комментарии к словам не в меру расхваставшегося американца француз не решился. Нельзя сказать, чтобы нынешние границы Нью-Йорка были определенными. Первоначально город занимал незначительную территорию в нижней части острова Манхэттэна, растянувшегося на двадцать километров в длину и на три-четыре километра в ширину. Разрастаясь, Нью-Йорк не только занял весь Манхэттэн, но и поглотил близлежащие города и поселки, причем не только те, что находились в штате Нью-Йорк (например, Чельси, Харлем, Бруклин, Бронкс и др.), но и те, что были расположены в других штатах. Сейчас в орбиту Большого Нью-Йорка входят крупные города Нью-Арк (около 500 тысяч жителей) и Джерси-сити (около 400 тысяч жителей) и многие поселки в штатах Нью-Джерси и Коннектикут. Население собственно Нью-Йорка достигло во время войны 7625 тысяч человек, а вместе с пригородами в черте Большого Нью-Йорка – свыше 10 миллионов.
Гигантские размеры города составляют для многих ньюйоркцев предмет непомерной гордости, самовлюбленного хвастовства всем «самым грандиозным», «самым колоссальным». Вам не преминут сообщить, что Бродвей – самая длинная улица в мире (29 километров), что «Эмпайр стэйт билдинг» – самое высокое здание в мире (102 этажа, 380 метров высоты), что с вокзала «Гранд-Сентрал» ежедневно отправляются сотни поездов, что в Нью-Йорке 2800 церквей (хотя всего лишь 855 школ), 16 тысяч полисменов, свыше 300 тысяч собак, что нью-йоркские матери ежегодно рожают не менее 1000 двойней, 10 тройней и по меньшей мере 1 четверню.
Эта статистика, однако, неполна: в рубрику «самого грандиозного» можно было бы добавить гигантское число бедняков, безработных, бездомных, беспризорных, гангстеров, алкоголиков, психически и физически больных и т.д. и т.п. Но эти данные, само собой разумеется, совершенно ни к чему туристской рекламе.
Местные жители любят показывать приезжим фасад Нью-Йорка. Если вы попросите нью-йоркца, чтобы он порекомендовал вам осмотреть наиболее характерные для города кварталы, он прежде всего посоветует пройтись днем по Пятой авеню с ее огромными универсальными магазинами, а вечером – по залитому световой рекламой Бродвею. Это средство обычно действует. Восторженные туристы из Латинской Америки или Западной Европы, заранее готовые восхищаться всем американским, начиная от фальшивой «демократии» и кончая низкосортной парфюмерией, возвращаются на родину совершенно ошеломленные всем увиденным и слышанным. Это значит, что их обработали па славу, сумели показать товар лицом!
Но если вы не пожелаете ограничиться «изучением» Нью-Йорка из окна туристского автобуса или с крыши «Эмпайр стэйт билдинга», то сразу же убедитесь, что парадные достопримечательности вовсе не определяют физиономию этого города. В ближайшем соседстве с монументальными зданиями и вперемежку с ними расположены серые, унылые кварталы, а зачастую и самые настоящие трущобы.
На протяжении многих десятилетий в Нью-Йорке оседало огромное количество эмигрантов из Европы, которых привела сюда тщетная погоня за долларами. Эмигранты заполняли трущобы так называемых «иностранных кварталов». Некоторые национальности представлены в Нью-Йорке таким количеством людей, которое превышает население столиц их собственных стран. Так, например, в Нью-Йорке более миллиона выходцев из Италии и более шестисот тысяч выходцев из Ирландии. Эти цифры оправдывают ходячее утверждение, что в этом городе больше итальянцев, чем в Риме, и больше ирландцев, чем в Дублине.
В нижнем Манхэттэне, неподалеку от Уолл-стрита, ь четырехугольнике, образуемом изгибом Ист-ривер, Бауэри-стрит и 14-й улицей, расположены еврейское гетто, румынский и венгерский кварталы. На Первой авеню, к северу от 11-й улицы, находится итальянский квартал, носящий не слишком-то почтительное прозвище «Малая Италия». В Нью-Йорке имеются также «Малая Франция», «Малая Испания» и т.д. Вдоль Гарлем-ривер лежит Гарлем – негритянский район, в котором ютится подавляющее большинство живущих в Нью-Йорке негров. Но в Гарлеме селятся не только негры. Здесь же вы встретите евреев, итальянцев, ирландцев. В городе есть и другие кварталы, изобилующие многонациональным населением вроде обширного района с центром на 14-й улице, где живет весьма значительная прослойка выходцев из царской России.
Население «иностранных кварталов» ощущает на себе не только социальный, но и национальный гнет, ибо американские расисты не упускают ни одного случая, чтобы показать свое «превосходство» над любыми «инородцами».
Именно в этих кварталах Манхэттэна и в подобных кварталах других районов Нью-Йорка живет подавляющее большинство его населения. Именно они наиболее типичны для гигантского города. Но ни в каком путеводителе вы, разумеется, не найдете указания на то, как разобраться в лабиринтах этих кварталов. Здесь задворки города, царство бедности и горя, здесь зреет недовольство и возмущение, – как же можно показывать сюда дорогу?
Но тот, кто хочет познакомиться не только с фасадом Нью-Йорка, но и с его неприглядной изнанкой, тот, кто хочет увидеть подлинное лицо капиталистической Америки, всегда сумеет найти дорогу и сюда.
– Вы были на Уолл-стрите? – спрашивает меня как-то Феликс Морли.
Еще в первые месяцы своего пребывания в Нью-Йорке я побывал в «даун-тауне» (по-английски – «нижний город»), деловом центре Нью-Йорка, расположенном в южной части Манхэттэна. Здесь сконцентрированы главные рычаги американских монополий: крупнейшие банки, биржи, конторы трестов, крупнооптовые фирмы. Проезжал я и по Уолл-стриту, мимо Фондовой биржи.
Я рассказываю об этом Морли.
– О нет, я имею в виду не это, – говорит он. – Вы должны посетить Фондовую биржу, чтобы увидеть в натуре это капище Маммоны.
Осмотр Фондовой биржи для экскурсантов возможен только по разрешению администрации. Их допускают не в самый зал, где совершаются операции, а на специальные галереи для посетителей.
Задавшись целью побывать на Фондовой бирже, а заодно пообстоятельнее познакомиться и с «даун-тауном», я еду туда вместе с Феликсом Морли по единственной оставшейся в городе надземной дороге, проходящей по Третьей авеню. Этот вид городского транспорта, так же как И трамвай, постепенно сходит в Нью-Йорке на нет.
Мы садимся в поезд надземки где-то в «мид-тауне» – центральной части города. Поезд несется с таким грохотом который непривычному человеку трудно вынести. Мы проносимся мимо стоящего на Парк-авеню отеля «Уолдорф-Летория», мимо вокзала «Гранд-Сентрал» и стремительно мчимся к Бауэри-стриту, откуда уже начинается «нижний город». Вдоль линии надземки непрерывной чередой мелькают уродливые старые дома, лавки старьевщиков и продавцов всевозможного металлического хлама, дешевые харчевни и грязные «салуны» (трактиры).
На коротких остановках я заглядываю в окна домов, чуть ли не вплотную примыкающих к железным конструкциям надземки. В некоторых квартирах нет ничего, кроме расставленных рядами коек. Это ночлежные дома. Иногда койки стоят и на балконах, под открытым небом. В окна видны и сами жители ночлежек. Достаточно посмотреть на них, чтобы понять, какое существование они влачат в этих трущобах.
– Не думайте, – замечает Феликс Морли, – что перед вами абсолютное дно Нью-Йорка. Эти люди все-таки имеют койку и могут спать под крышей. В Нью-Йорке множество несчастных, у которых нет даже пятнадцати-двадцати центов, чтобы уплатить за койку. Им ничего не остается, как ночевать под открытым небом или итти в благотворительные миссии. Там можно бесплатно провести ночь, сидя на жесткой скамейке. На Бауэри находится несколько таких миссий» Это и есть абсолютное дно Нью-Йорка.
– Бауэри и окружающий ее район, – продолжает Морли, – был когда-то Бродвеем «нижнего города». Здесь помещались дешевые мюзик-холлы, дансинги, публичные дома, салуны. Весь район кишел опустившимся сбродом. Убийства были здесь повседневным явлением, так же как и самоубийства. Дансинг Мак-Гурка даже именовался «Домом самоубийц». Но Бродвей подорвал «процветание» Бауэри-стрита, и теперь эта улица известна лишь своими трущобами.
За районом Бауэри, у Бруклинского моста, мы выходим из надземки.
Бруклинский мост высок, и его пролеты заходят далеко на берег, накрывая ближайшие улицы. Под мостом очутилась и небольшая Черри-стрит. К железным устоям моста прикреплена мемориальная доска, из текста которой мы узнаем, что в доме № 1 по Черри-стрит в 1789-1790 годах, когда Нью-Йорк  был временном федеральной столицей, жил первый президент Соединенных Штатов Джордж Вашингтон. Самого дома № 1 в природе не существует – Бруклинский мост смел его, как ненужную ветошь.
Мимо нью-йоркского муниципалитета мы идем к Бродвею. В «нижнем городе» Бродвей еще не является центром всяческих увеселений. Здесь он в такой же мере средоточие «биг бизнеса», как и все другие улицы, окружающие Уолл-стрит. На Бродвее находятся конторы «Стандарт ойл компани», нефтяной монополии Рокфеллера, компании швейных машин Зингера, компании Вулворта и многих других монополистических предприятий.
У подножия бродвейских небоскребов мы садимся в метро и едем до южной оконечности Манхэттэна. Отсюда видны три островка, расположенные в бухте: это «Губернаторский остров», «Эллис-Айлэнд», иначе называемый «Островом слез», так как на нем находится карантин для иммигрантов, и между ними островок Бедлоу, на котором можно различить статую Свободы.
– Американцам не рекомендуется приближаться к ней, – иронически говорит Морли, – это становится опасным занятием. Идея свободы у нас теперь не в почете. Нельзя не признать, что отцы города, которые некогда вынесли статую Свободы за пределы Нью-Йорка, проявили немалую предусмотрительность. Они поместили ее на острове – как бы для того, чтобы предотвратить распространение в городе идей, противоречащих «американизму»…
Время нашего посещения Фондовой биржи приближается. Через запутанный лабиринт улиц и переулков мы направляемся к Уолл-стриту. В южной части Манхэттэна, самой старой части города, улицы идут так же вкривь и вкось, как это было при первых обитателях Нью-Йорка – голландцах, основавших город в 1623 году и назвавших его Новым Амстердамом.
Вблизи Уолл-стрита, на углу Брод-стрит и Эксчейндж-плэйс, Морли показывает мне здание нью-йоркского филиала Казначейства (так называется министерство финансов США).
– Фактически это не филиал, а подлинное Казначейство, – говорит он, – потому что именно здесь федеральные чиновники вкупе и влюбе с воротилами Уолл-стрита, определяют финансовую политику нашей страны. А филиал, выполняющий директивы Уолл-стрита, находится в Вашингтоне.
Брод-стрит выводит нас к самому центру Уолл-стрита, где здание банкирской конторы «Джон Пирпойнт Морган инд компани» соседствует с Фондовой биржей. Здесь (бьется финансовое сердце страны, спазматические толчки которого определяют лихорадочный пульс биржевых котировок, заставляют долларовый поток циркулировать по кровеносной системе банков, бирж и торговых палат США, да и не только США.
Я с любопытством разглядываю эту улицу, чье название стало символом гигантских империалистических монополий, претендующих на мировое господство. Начинаясь от закопченной церкви «Святой Троицы» на Бродвее, Уолл-стрит заканчивается всего через несколько кварталов на набережной Ист-ривер, у причалов пароходных компаний. Улица была узка еще в те времена, когда вдоль нее шла стена, построенная в XVII веке голландцами для защиты от агрессивных янки из Коннектикута. Теперь же, когда на ней выросли два ряда небоскребов, она кажется еще более узкой. Это даже и не улица, а какое-то ущелье, в котором постоянно царит унылый полумрак.
Как только мы входим в вестибюль биржи, нас немедленно останавливает полисмен. Возле него стоят два мрачных субъекта в штатском, несомненно, детективы. Начинается процедура расспросов, телефонных переговоров, длительного ожидания. Наконец нас присоединяют к группе лиц, также получивших разрешение осмотреть биржу.
Служащий, которому поручено быть нашим гидом, ведет нас к лифту, охраняемому детективом. Поднявшись не то на второй, не то на третий этаж, мы сталкиваемся уже с целой группой шпиков. Пара этих зловещих молодчиков неотступно следует за нами, пока мы находимся в здании биржи.
Вслед за нашим гидом мы проходим в зал, где обычно заседает Комитет директоров Фондовой биржи. Нас рассаживают в креслах, полукругом охватывающих стол президента. Оказывается, прежде чем увидеть операционный зал, нам предстоит выслушать лекцию об организации биржи и ее задачах. Гид говорит бегло, заученными фраками, ловко обходя подводные камни. Видно, что подобных лекций он прочитал уже немало.
Мы узнаем, что биржа создана свыше ста лет назад, что в ее функции входит «упорядочение операций по купле-продаже акций», «облегчение связи между разбросанными по всей стране держателями акций», «выявление рыночной стоимости фондовых ценностей» и т.д. Короче говоря, лектор в популярной форме излагает нам устав биржи, прибегая при этом к лексикону официальной пропаганды, искусно прикрывающему спекулятивную, хищническую сущность биржевых махинаций.
Было бы, разумеется, наивно думать, что наш гид способен хотя бы упомянуть о волчьей борьбе различных капиталистических групп за контроль над трестами и концернами, о разбойничьей спекуляции на повышение и понижение, о массовом и систематическом разорении мелких владельцев акций, о грязных сделках, рассчитанных на ограбление других стран, на их закабаление и подчинение долларовому игу.
Не менее наивно было бы задавать штатному пропагандисту биржи вопросы на столь щекотливые для него темы.
Полагая, что теперь мы достаточно осведомлены в биржевых операциях, гид ведет нас на галерею, откуда хорошо виден огромный операционный зал. Он производит впечатление потревоженного муравейника. Почти вся его площадь занята рядами конторок, очень похожих на телефонные будки. В каждой конторке по нескольку телефонных аппаратов. Сидящие и стоящие около них маклеры выпускают из рук телефонную трубку только для того, чтобы снять с телетайпа (буквопечатающего телеграфного аппарата) широкую бумажную ленту – бюллетень с последними котировками. На стене зала непрерывно появляются световые надписи, сообщающие о наиболее важных биржевых новостях. Сделки заключаются тут же, в конторках, лично или по телефону. По залу все время снуют маклеры и служащие биржи.
До галереи доносится невнятный гул сотен голосов. В этот гул врываются пронзительные звонки телефонов, треск телетайпов и другие звуки неизвестного происхождения. Иногда движение в зале внезапно усиливается, превращаясь в общую беготню и суматоху. Тогда кажется, что современные идолопоклонники, потрясая пачками ценных бумаг, совершают свой исступленный танец вокруг жертвенника Маммоны – древнесирийского божества стяжания и сребролюбия.
Невольно вспоминается то, что проповедовал нам в своей лекции гид. В этой обстановке сумасшедшего дома, конечно, нет и не может быть никакого «упорядочения операций» или «облегчения связи между держателями фондовых ценностей». А ведь сюда доносятся лишь отголоски ожесточенных столкновений между империалистическими монополиями, свирепой борьбы магнатов финансового капитала ради уничтожения конкурентов, ради еще большей власти, ради еще большего скопления богатства в своих руках.
– Сегодня на бирже сравнительно спокойно. – Морли приходится кричать мне в самое ухо, чтобы я мог расслышать его слова в этом столпотворении. – Посмотрели бы вы, что здесь делается, когда происходит какая-нибудь крупная спекулятивная операция или начинается биржевая паника. Буйно помешанный выглядит тогда гораздо спокойнее, чем маклер, стремящийся избежать убытка или ищущий случая заработать крупную сумму.
Мы пытаемся выяснить у нашего гида, как реагирует биржа на многочисленные симптомы надвигающегося экономического кризиса. Он отвечает уклончиво, давая нам понять, что деловые круги рассматривают ситуацию, как «чреватую неожиданностями». На протяжении последнего времени в нескольких случаях было зарегистрировано сильное падение курсов биржевых ценностей.
– Ничего вразумительного вы из него не выжмете! – кричит мне в ухо Морли. – Разве он скажет то, что действительно думает о перспективах биржи? А может быть, он и в самом деле не понимает, что биржа – это вулкан, готовый к извержению. Вы знаете, как было дело в двадцать девятом году? Почти все верили в нескончаемое «просперити» вплоть до самой «Черной пятницы», когда все полетело вверх тормашками. Я уверен, что и теперь будет то же самое.
Мы прощаемся с гидом и, под бдительными взглядами детективов, направляемся к выходу. Мы покидаем главное капище Маммоны, но кругом него гнездятся другие капища, гак сказать – частного пользования. На Уолл-стрите вы всюду натыкаетесь на конторы «60 семейств» – самых крупных представителей финансовой олигархии, подлинных хозяев капиталистической  Америки.
Сами хозяева, разумеется, не принимают личного участия в операциях, ежедневно происходящих на бирже. Для этого у них имеются многочисленные маклеры. Но, оставаясь сами за кулисами, они пристально следят за лихорадочной деятельностью биржи и направляют ее из своих контор.
Наиболее могущественной финансовой династией Америки является семья Морганов, владеющая банкирским домом «Джон Пирпойнт Морган энд компани». Старый хищник Морган умер в 1913 году, но наследники с успехом продолжают его разбойничье дело. Дом Морганов владеет полдюжиной монополистических объединений, власть которых распространяется, в свою очередь, на многие десятки, если не сотни, банков, трестов, автомобильных предприятии, электростанций, горнорудных компаний, предприятий связи, железных дорог, пароходных компаний. Девять из десяти крупнейших банков США, перед второй мировой войной сосредоточивших в своих сейфах до трети всех вкладов страны, находятся в прямой или косвенной зависимости от дома Морганов. Среди них такие гиганты, как «Сити Нэшнл банк», «Гаранти трест компани», «Первый национальный банк Чикаго», «Банк Америки» в Сан-Франциско и другие. Влияние дома Морганов ощущается во всем капиталистическом мире.
Неподалеку расположено святилище другой плутократической династии – Рокфеллеров. На Бродвее мы видели претенциозный небоскреб из главного монополистического объединения – «Стандарт Ойл компани». Рокфеллеры владеют подавляющим большинством нефтепромыслов США и многими промыслами за границей (в Венецуэле, Аравии и т.д.). Они контролируют десятки банков и трестов с акционерным капиталом свыше шести миллиардов долларов. С их помощью они получают гигантские прибыли с предприятий нефтяной промышленности, каменноугольных, медных и оловянных копей, железных дорог, электростанций, страховых обществ, радиовещательных компаний, предприятий коммунального обслуживания и т.д. Немногим уступают Рокфеллерам Меллоны, распоряжающиеся банками и корпорациями с акционерным капиталом свыше трех миллиардов долларов. Затем идут Форды, Гарриманы, Дюпоны, Куны, Гугенгеймы, Вандербильты… Эти представители финансовой олигархии фактически владеют всеми банками Америки. Нет надобности перечислять всех магнатов из числа «60 семейств», концентрирующих в своих руках главную часть богатств страны. Достаточно отметить, что, по данным, приводимым американской публицисткой Анной Рочестер, 1% населения Соединенных Штатов владеет 59% всех богатств. На долю 12% приходится 33%, а подавляющее большинство населения – 87% – имеют лишь 8%. Самое слово «богатство» в этом последнем случае теряет всякий смысл.
Таковы пропорции, вернее – диспропорции распределения богатства в Америке, которую И.В. Сталин в своем докладе на XVI съезде ВКП(б) назвал «главной страной капитализма, его цитаделью». Обладая гигантской экономической мощью, монополисты влияют на все стороны полической и духовной жизни Америки. Характеризуя роль «60 семейств» и связанных с ними нескольких сотен других плутократических семейств – «звезд второй величины» и «сателлитов», американский журналист Ландберг пишет: «Эти семейства являются жизненным центром современной промышленной олигархии, господствующей в США и действующей тайно, под прикрытием демократической формы правительства де-юре, за которой скрываются абсолютистское и плутократическое в своей основе правительство де-факто. Это – правительство денег в демократии олигархия Уолл-стрита подчиняет себе политические партии Называет сильное давление на выборах, чтобы послать в Конгресс своих верных слуг, чтобы посадить в Белый Дом человека, способного отстоять их интересы, обеспечить им сверхприбыли.
Уолл-стриту пока удается достигать этой цели. За время второй мировой войны, благодаря правительственным заказам, прибыли американских монополистов, сделавших из бедствие войны выгодный бизнес непомерно возросли поднявшись с 6,4 миллиарда долларов в 1939 году до 24,5 миллиарда долларов в 1945 году.
За четыре года войны прибыли крупнейших корпорации составили 87 миллиардов долларов. В послевоенные годы монополисты продолжали получать огромные сверхприбыли, грабя при помощи инфляции трудящееся население Соединенных Штатов и загоняя в ярмо хищнического «плана Маршалла» народы Западной Европы, Азии и Африки. Сумма сверх-прибылей за 1946-1951 годы составила (после уплаты налогов) свыше 140 миллиардов долларов.
Это они хозяева Америки, в новых, послевоенных условиях взяли откровенно экспансионистский курс с целью установления мирового господства. Это они, стремясь сохранить выгодную конъюнктуру военного времени, спекулятивно используют экономические трудности европейских стран для превращения их в рынки сбыта залежавшихся американских товаров. Это они тормозили течение войны против гитлеровской Германии, оттягивали открытие второго фронта на Западе и сразу же по окончании войны стали кричать о «третьей войне», сколачивая фронт держав, враждебных СССР и странам новой демократии. Это они мобилизуют под эгидой США и поддерживают повсюду реакционные силы всех оттенков, начиная от гитлеровских недобитков и кончая правыми социалистами. Эю они развязали разбойничью агрессию против Кореи, оккупировали китайский остров Тайван (Формозу), поддерживают колониальные войны английских, французских и голландских империалистов против народов Малайи, Вьетнама и Индонезии.
В мрачном ущелье Уолл-стрита обитает отвратительный хищник – монополистическое чудовище, тлетворное дыхание которого отравляет атмосферу в Соединенных Штатах и далеко за их пределами.
Николай Васильевич Васильев, «Америка с черного хода», 1952

Tags: История
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments