fan_project (fan_project) wrote,
fan_project
fan_project

Category:

Цитаты из книги «Батальоны просят огня»



- Как же дивизия-то?.. Или впустую все? - Когда убиваешь немца, который убивает тебя, значит, не впустую. Родину не защищают впустую!

Если батальон погибнет, то с верой. Без веры в дело умирать страшно...

Не терпит кишка - уйди в дальний окоп, чтоб солдаты не видели, и застрелись. Но молча. Молча!

Где-то в мире существовали теория вероятностей, всякие умные вычисления и расчеты средней длительности человеческой жизни на войне, были и расчеты количества металла, которое нужно, чтобы убить солдата. Очевидно, по этой теории роты, рассыпанной на высоте, уже не должно было существовать. Но она существовала...


Батальон искал боя, а боя не было. И это было самое страшное, что могло быть на войне.

Можно быть вумным, как утка, а плавать, как вутюг!

Жорка видел перед собой это овсяное поле, ползущие танки, фигурки прыжками бежали меж желтых копен, и он испытывал жгучие толчки в сердце, когда пулеметные трассы врезались в эти фигурки и они падали, оставались лежать на стерне. Он радовался, что убивал этих людей, которые хотели погубить его и всех, кто стрелял из траншеи. Он страшно радовался тому, что убивал немцев из их же оружия - послушного ему МГ, он никогда не ощущал такого мстительного, поглощающего все его существо чувства - в ушах грохотом отдавалась горячая дрожь раскаленного пулемета.

На войне пули и осколки летели мимо белокурой его головы, он не задумывался, убьют его или ранят; воевать было интересно и легко, а смерть, простая, как глоток воды, не хитрила с ним, не играла, просто он обладал спокойным воображением.

Это была ложь, но это была и надежда. Надо было жить и верить, верить в то, что могло наконец быть, что еще не свершилось, но в чем непереносимо страшно было сомневаться. Создав эту ложь, он сам удивился тому, что не испытывал душевных мучений и угрызений совести: эта ложь должна была стать правдой через час, через два, через десять часов, той правдой, которая помогала из последних сил еще держать здесь истерзанный батальон.

Жорка пять минут назад, не задумываясь, убил человека, вытолкнув его на бруствер, полоснув очередью из автомата. И хотя Скляр понимал, что Жорка не мог сделать иначе, и хотя знал, что самого его, Скляра, могла убить пуля этого власовца, все-таки жутью веяло от того, что произошло на глазах: стоило нажать спуск - и человека нет, будто он и на свет не рождался.

По-мальчишески возбужденный боем, стрельбой, кучей горячих гильз, запахом раскаленной орудийной краски, взволнованно-обрадованный видом горящих бронетранспортеров, он совсем не ощутил большой тревоги, когда увидел на опушке леса танки. Он был цел и невредим, его расчет был цел и невредим, и он испытывал то чувство опьянения боем, ту приподнятую, отчаянную самоуверенность, какая бывает только в двадцать лет у людей жизнерадостных, – опасность скользит мимо, а ты очень молод, здоров, тебя где-то любят и ждут, и впереди целая непрожитая жизнь с солнечными утрами и запахом летних акаций, с синеватым декабрьским снегом в сумерках возле подъезда и теплым, парным апрельским дождиком, в котором отсырело позванивают трамваи за намокшим бульваром, – целая непрожитая жизнь, которая всегда представлялась праздничной, счастливой.

Каждый раз, когда капитану Ермакову приходилось выкатывать батарею на прямую наводку или, стоя впереди пехоты, стрелять по танкам, было это «всё». «Всё» - это конец прежнего, грань нового, черта жизни и смерти: сумасшедший огонь, раскаленные стволы орудий, тошнотворная вонь стрелянных гильз, страшные, в копоти глаза наводчиков. Это называлось подвиг, почетный поступок, вызывающий потом зависть у тыловых офицеров, отмеченный, как правило, боевым орденом или очередной звездочкой на погонах, но тяжелый, грубый, азартный, с солью пота в гимнастерках в тот момент, когда человеческие чувства предельно оголены, когда ничего в мире нет, кроме ползущих на орудия танков. Ермаков любил эти минуты и, не задумываясь, не жалел ни себя, ни людей: он честно рисковал, честно был там, где были все. Он верил в справедливую жестокость судьбы. В жестокость к тем, кто был уверен, что каждая взвизгнувшая пуля летит в него. На войне много раз было это «всё», и сейчас это новое «всё» не угнетало, не беспокоило его опасностью, - наоборот, он чувствовал подъем духа, возбуждение.

Юрий Бондарев, «Батальоны просят огня»

Tags: История
Subscribe

  • Фашизм в США

    Общественное отделение белых граждан США от чернокожих и индейцев было официально запрещено в 1958г. 60-70 летние «цветные…

  • Россия больше никогда не должна помогать США

    В Америке не принято об этом много говорить, но своим существованием США обязаны России. Давайте вспомним, как Россия помогала, этой стране в…

  • Капитализм и Демократия

    Сегодня американские политики не скрывают разочарования, что не нанесли в 1991г. России последний смертельный удар. Тогда они не сомневались,…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments